Владимир Кожедеев – Детектив «Имперская правда». Книга 2 (страница 3)

Первая жена, Наталья Ивановна, урождённая Кудрявцева, была дочерью обедневшего дворянина, которого Морозов выкупил из долговой ямы. Брак был не по любви, а по расчёту — Кудрявцев имел связи при дворе, а Морозов имел деньги. Но расчёт оказался плохим. Наталья Ивановна, молодая, красивая, воспитанная на романах, быстро возненавидела мужа — за его грубость, за его ревность, за его привычку решать всё деньгами. Через год она ушла, причём ушла громко, скандально — разбила столовый сервиз, изорвала его подарки и уехала в Петербург с молодым гусаром, оставив мужу записку, которую он в ярости изорвал в клочья. Развод был скандальным, Морозов платил огромные отступные, но Наталья Ивановна так и не вернулась.

Вторая жена, Елизавета Андреевна, была из купеческого рода Третьяковых — дальняя родственница знаменитых меценатов. Её выбрали не за красоту (она была дурна собой, с тяжёлым подбородком и маленькими, заплывшими глазками), а за умение вести дела. Елизавета Андреевна оказалась той ещё штучкой — она не просто вела домашнее хозяйство, она вмешивалась в управление фабриками, спорила с директорами, подписывала контракты. Морозов сначала злился, но потом привык — она была полезна, она умела считать деньги лучше любого бухгалтера.

Но и этот брак не принёс ему счастья. Елизавета Андреевна родила ему двух сыновей — Сергея и Григория. Сергей вырос скромным, болезненным, мечтал о музыке и живописи, но отец заставлял его заниматься фабриками. Григорий, наоборот, был буйным, любил кутежи, охоту и женщин. Оба ненавидели отца — молча, скрытно, но ненавидели.

Я нашёл в досье несколько писем, которые Сергей Павлович писал матери (она умерла несколько лет назад от чахотки, и письма попали в архив случайно, через доверенное лицо). В них было столько боли, столько отчаяния, что у меня сжималось сердце. «Отец не понимает меня, — писал Сергей. — Для него я лишь мальчик на побегушках, лишь придаток к его проклятым фабрикам. Он не знает, что я пишу картины, что я мечтаю о консерватории. Если бы мама были живы, она бы защитила меня. А теперь... теперь я чувствую, что гнию заживо».

Григорий писал короче, злее: «Старик совсем свихнулся. Он хочет, чтобы я бросил гусары и сел счетами заниматься. Но я лучше утоплюсь, чем буду сидеть в этих тоскливых конторах. Пусть Серёжка пашет, ему всё равно делать нечего. А я хочу жить, чёрт возьми!»

Морозов-старший, кажется, догадывался о чувствах сыновей, но не придавал этому значения. Он жил своей жизнью — фабриками, подрядами, сделками. Он ночевал в кабинете, спал по четыре часа в сутки, ел на ходу. Врачи запрещали ему пить и курить, но он не слушал — пил коньяк вечерами, курил сигары непрерывно. К пятидесяти годам он превратился в больного, измученного человека, с серым лицом и трясущимися руками.

Но внешне он всё ещё держался. Ходил прямо, говорил громко, смотрел в упор. Никто не должен был знать, что внутри него гниёт болезнь, разъедающая тело и душу.

И вот теперь его убили.

Несколько дней после того, как стало известно об убийстве, газеты захлебывались сенсациями. «Московский вестник» печатал всё, что мог собрать, и Рыков, вспомнив нашу встречу, звонил мне каждое утро.

— Николай Иванович, — говорил он хриплым от возбуждения голосом, — у нас есть новые сведения. Говорят, что Морозов перед смертью хотел разоблачить крупных сановников. У него были доказательства их причастности к хищениям в военном ведомстве. Представляете, какой скандал?

— Представляю, — отвечал я, листая газету. — Вы пишите, но осторожнее. Не называйте имён, иначе вас закроют.

— Знаю, знаю, — он вздыхал. — Но как же хочется всё рассказать! Истина должна быть известна народу!

Я усмехался про себя. Истина... Её так трудно отличить от лжи, особенно когда на кону стоят деньги и власть.

Особняк Морозова на Адмиралтейской набережной был огромным, мрачным зданием в стиле эклектики — с колоннами, лепниной, башенками. Внутри царила тяжёлая, гнетущая роскошь: мраморные лестницы, бронзовые люстры, картины в золочёных рамах, ковры, в которых утопала нога. Но всё это казалось неживым, музейным — словно хозяин не жил здесь, а лишь ночевал, как в гостинице.

Тело Морозова нашли утром. Дворецкий, старый Филипп, служивший у Морозовых тридцать лет, рассказывал на допросе, что обычно Павел Григорьевич вставал в семь утра, завтракал у себя в кабинете, а в восемь уже ехал на фабрику. Но в то утро он не вышел. Филипп постучал, никто не ответил. Дверь была заперта изнутри, на старинный деревянный засов. Попросили ключи, открыли — он сидел за столом, в кресле, голова откинута назад, глаза открыты. На первый взгляд казалось, что он жив, просто задумался. Но когда дворецкий подошёл ближе, увидел маленькую ранку на шее, у затылка. Крови почти не было. Только тонкая ниточка, свернувшаяся в чёрную полоску.

На столе, рядом с рукой, лежал тот самый клочок бумаги со знаком трёх колец.

Наследники — сыновья Сергей и Григорий — приехали на следующий день. Сергей был бледен, молчалив, только моргал часто-часто, как от удара. Григорий, наоборот, казался почти весёлым — ходил по кабинету, поглядывал на вещи, трогал бумаги.

— Хорошо умер, — бросил он небрежно в разговоре с адвокатом. — Быстро, без мучений. Я бы тоже так хотел.

Сергей покосился на брата с укором, но ничего не сказал.

Следователи, осматривавшие кабинет, обратили внимание на множество странностей. Во-первых, засов был задвинут изнутри, но следов того, что кто-то выходил через окно или потайную дверь, не было. Во-вторых, на ковре не оказалось никаких отпечатков, кроме тех, что принадлежали самому Морозову. В-третьих, и самое главное, в сейфе, который всегда был заперт и ключ, от которого хозяин носил с собой, не хватало нескольких папок с документами. По описи, которую вела контора Морозова, там должны были лежать счета, договоры, векселя, а также та самая записная книжка, которая потом всплыла у полиции. Но сейф был пуст. Или почти пуст — на дне валялось несколько старых закладных и расписка на сумму в пятьдесят тысяч рублей, подписанная неким графом Игнатьевым.

Это был ключевой момент. Расписка Игнатьева — человека, приближённого к императору, статс-секретаря, члена Государственного совета. Что за расписка? Долг? Взятка? Шантаж?

Я приехал в Петербург на третий день после убийства, по приглашению Горелова, который уже работал там. Полковник встретил меня на вокзале и по дороге в гостиницу рассказывал последние новости.

— Игнатьев вызывает подозрение, — говорил он, глядя в окно кареты. — Но его нельзя трогать без железных доказательств. Слишком высокая птица.

— А что с Зубовым? Есть следы?

— Почти. Наш человек видел его в Москве, у Хитровки, за неделю до убийства. Там же, где он обычно вербовал людей. Значит, он либо сам убивал, либо нанимал исполнителя. В любом случае, ниточка есть.

— А Морозов? Что за человек? Расскажите подробнее.

Горелов задумался, потом достал из портфеля толстую папку:

— Читайте. Я собрал всё, что нашёл. Там есть и про семью, и про дела, и про врагов. Думаю, вам это будет полезно.

Я углубился в чтение и не поднимал головы, пока карета не остановилась у гостиницы.

То, что я узнал о Морозове, поражало своей чудовищностью.

Павел Григорьевич был не просто промышленником — он был одним из тех, кто вершил судьбы России из-за кулис. Его деньги финансировали газеты, его лоббисты проталкивали выгодные законы, его люди сидели в министерствах и управлениях. Он дружил с великими князьями, вхож был в самые аристократические салоны, его приглашали на охоту к императору. Но при этом он оставался чужаком — вечно «этот купчишка», «выходец из мужиков», «толстосум». И это бесило его больше всего.

Он мечтал о дворянстве. Настоящем, столбовом, с гербом и родовым древом. Он готов был отдать миллионы, лишь бы его имя вписали в Бархатную книгу. Он строил усадьбы, собирал картины, давал балы. Но аристократия не принимала его. Принимала его деньги, да — но не его самого.

И он затаил злобу. Тихую, страшную, всепоглощающую. Он начал собирать компромат на тех, кто его унижал. Тайно, через подставных лиц, через шантаж, через подкуп прислуги. Он знал, кто с кем спит, кто кому должен, кто что украл из казны. У него были досье на каждого заметного человека в империи — от министров до фрейлин императрицы.

Игнатьев был одним из тех, кто сидел у него на крючке. Граф задолжал Морозову огромную сумму — проигрался в карты, а расписку дал, чтобы не поднимать шума. Но долг рос, проценты капали, и Игнатьев понимал, что, если эта расписка попадёт к императору, его карьера кончена, а имя будет опозорено. Он попытался договориться, предлагал отступные, но Морозов был непреклонен. Он хотел не денег, он хотел власти. Чтобы Игнатьев провёл закон о присвоении ему дворянства. Чтобы помог получить орден. Чтобы замолвил словечко при дворе.

Игнатьев вынужден был согласиться. Но зрела в нём ненависть, и Морозов знал это, но не боялся. Он чувствовал себя неуязвимым.

Ошибка, стоившая ему жизни.

Вдова, Елизавета Андреевна, после убийства мужа уехала в своё подмосковное имение и никого не принимала. Но Серёжка, который имел талант к разговорам, сумел через её горничную разузнать некоторые подробности.