Владимир Кожедеев – Детектив «Имперская правда». Книга 2 (страница 2)

— Войдите, — сказал я, не оборачиваясь.

Вошел Горелов. Полковник был в штатском — в долгополом пальто и шляпе, с которой стекала вода. Он выглядел уставшим, осунувшимся, под глазами залегли синие тени.

— Ну, здравствуй, Прянишников, — сказал он, снимая пальто и вешая его на вешалку. — Опять ты меня поднял среди ночи.

— Среди ночи? — я усмехнулся, глядя на карманные часы. — Всего десятый час.

— А для меня десятый — уже ночь. Я с шести утра на ногах, — он прошёл к столу, плюхнулся на стул и устало потёр лицо. — Что у тебя стряслось? Петька твой набежал, напугал до полусмерти — кричит, убивают, спасай, царица небесная.

— Морозова убили, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Павла Григорьевича. Читал?

— Читал. И не только читал, — Горелов достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на стол. — Вот, из Петербурга прислали. Это копия полицейского рапорта. Оригинал, понятное дело, секретный, но мне знакомый тамошний чиновник переслал. Тут есть детали, которых в газетах нет.

Я взял лист, развернул. Почерк канцелярский, казённый, с обязательными «вышеизложенными» и «вследствие установленного». Но главное было в конце.

— «...при осмотре места происшествия обнаружена записная книжка кожаного переплёта, содержащая имена и адреса. Среди прочих — фамилии: Игнатьев, Шувалов, Воронцов-Дашков, Бобринский. Все записи сделаны рукой покойного и датированы последними месяцами. На полях некоторых страниц имеются пометки „шантаж“, „долги“, „концессии“. Материалы переданы в III отделение для дальнейшего расследования. Свидетелей нет. Исполнитель не установлен. Дело подлежит дальнейшему ведению...» — я перевёл дыхание. — Вот оно что. Морозов вёл учёт. Кого-то шантажировали, кому-то угрожали. И он знал.

— Знал и собирался обнародовать, — кивнул Горелов. — Или продать. Или передать императору. Неважно. Важно то, что его убили те, кому это было невыгодно. И, судя по знаку — тем же способом, что и раньше.

— Но это невозможно, — сказал я. — Шереметев в тюрьме, фон Мекк мёртв, Эпштейн тоже. Полковник Зубов, если он жив, не мог организовать такое один. У него должны быть деньги, связи, люди.

— А они и есть, — Горелов вздохнул. — Я навёл справки. У Зубова остались счета в швейцарских банках. Небольшие, но достаточные, чтобы нанять пару-тройку исполнителей. А связи у него в Петербурге, среди тех, кто не попал под арест. Игнатьев, например. Ты знаешь, что он был близок с Шереметевым?

— Догадывался. Но доказательств нет.

— Доказательств нет, — согласился Горелов. — Но есть косвенные улики. Например, за месяц до убийства Морозов был на приёме у Игнатьева. После этого он и начал получать угрозы.

Я задумался. Если Игнатьев замешан, то это уже не просто банда — это государственный заговор. Императорский советник, статс-секретарь, человек, приближённый к трону, заказывает убийства. Скандал, который уничтожит не только его, но и многих других.

— Что будем делать? — спросил Горелов.

— Искать, — ответил я. — Искать любую связь, любую ниточку. Если Зубов в Москве или Петербурге, мы его найдём. А если Игнатьев его покрывает — выйдем на графа.

— А если они нас опередят?

— Не опередят, — я сжал кулаки. — Потому что теперь мы знаем, куда смотреть. И потому что за нами правда, а за ними — только страх и деньги. А правда, как известно, сильнее.

Горелов посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся:

— Ты не изменился, Прянишников. Всё такой же упрямый идеалист.

— А ты всё такой же циник, — ответил я. — Но вместе мы работаем неплохо.

— Неплохо, — согласился он. — Ладно. Завтра утром еду в Петербург. Поговорю с тамошними, подниму архивы. Ты здесь — собирай информацию, ищи Зубова. Держи меня в курсе.

Он встал, надел пальто, поправил шляпу.

— И ещё, Прянишников, — сказал он уже в дверях. — Будь осторожен. Если они убили Морозова, то убьют и тебя. У тебя врагов не меньше, чем у него.

— Знаю, — кивнул я. — И это меня не останавливает.

Горелов ушёл. Дождь за окном усилился, забарабанил по карнизу, застучал по подоконнику. Я подошёл к столу, зажёг лампу, достал чистый лист бумаги и начал составлять план.

Времени было в обрез. Император, узнав об убийстве Морозова, потребует результатов. Скорее всего, через неделю-другую из Петербурга придёт предписание — раскрыть преступление любой ценой. И если мы не раскроем, то начнутся оргвыводы. Горелова снимут, меня лишат чина и наград, Петьку с Серёжкой вышвырнут на улицу. А преступники, которых мы так долго ловили, снова поднимут голову.

Этого нельзя было допустить.

Я писал план до полуночи, пока свеча не догорела до самого огарка. Набросал основные пункты: что нужно сделать, кого привлечь, где искать. Потом перечитал, подправил и убрал в сейф.

Напоследок подошёл к окну. Дождь кончился, тучи разошлись, и в просвете между ними замерцали редкие звёзды. Москва спала, укрытая мокрым снегом — начало ноября, погода в этом году стояла странная, ни зима, ни осень. И в этой тишине, в этой предрассветной дремоте мне чудилось нечто зловещее. Точно город затаил дыхание перед чем-то страшным.

— Ничего, — сказал я сам себе. — Справимся. Не таких раскапывали.

Погасил лампу и лёг на продавленный диван, который служил мне постелью уже много лет. Спать не хотелось, но я знал, что завтра будет трудный день. Нужно было набраться сил.

Сквозь дремоту я слышал, как внизу, на улице, залаяла собака, потом стихла. Как ветер завыл в печной трубе, жалуясь на что-то. И как где-то далеко, на вокзале, прогудел паровоз — голос уходящей ночи.

А в полусне мне привиделся Громов. Он стоял в тумане, в своём старом сыщицком пальто, и смотрел на меня с той привычной полуулыбкой, от которой у меня всегда холодело под ложечкой.

— Смотри, Коля, — сказал он, — не на слова — на глаза. Преступник всегда оставляет след. Даже если кажется, что его нет.

Я хотел ответить, но туман рассеялся, и Громов исчез, оставив после себя только тоску и смутное предчувствие.

Я проснулся в холодном поту. Часы показывали половину шестого. За окном светало, и в этом бледном, больном свете я увидел, как Петька и Серёжка, вернувшиеся неизвестно когда, спят, устроившись на стульях. Мешок с проросшей картошкой в углу казался теперь не зверем, а просто мешком.

— Вставайте, орлы, — сказал я, растирая лицо. — День начинается. Работы — по горло.

Они завозились, забормотали спросонья. А я уже натягивал сапоги, накидывал сюртук, проверял револьвер.

Первый день новой охоты начался. И я знал — эта охота будет самой опасной в моей жизни.

Глава 2. Смерть среди атласа и шёлка.

Имя Морозова гремело по всей России, как колокольный звон на Пасху. Но звон этот был не радостным, а тревожным — слишком много тёмных слухов вилось вокруг этой фамилии в последние годы. Павел Григорьевич Морозов, владелец текстильных мануфактур, потомственный почётный гражданин, коммерции советник, кавалер орденов Святого Станислава и Святой Анны, член Государственного совета, благотворитель, меценат — титулов и званий было столько, что ими можно было оклеить всю гостиную его особняка на Адмиралтейской набережной. Но за всем этим золотым блеском скрывалась жизнь, полная трагедий, скандалов и невыносимого одиночества.

Я знал о Морозове больше, чем писали в газетах. За годы службы в сыскной полиции, а потом в частном сыске, ко мне стекались слухи о самых разных людях — от мелких воришек до столпов империи. И о Павле Григорьевиче ходило много разного. Говорили, что он был жесток с рабочими, что его мануфактуры прославились не только качеством тканей, но и штрафами, которые съедали до половины заработка. Говорили, что он не раз подкупал инспекторов, чтобы те закрывали глаза на антисанитарию в казармах и детский труд. Говорили, что его первый брак закончился скандалом — молодая жена сбежала от него через год после свадьбы, прихватив с собой немалую часть приданого и оставив мужу записку: «Жить с чудовищем не могу».

Но это были только слухи. А факты, которые я добывал, были куда страшнее.

Я приказал Петьке и Серёжке собирать досье на Морозова — всё, что можно найти в архивах, в газетах, в полицейских сводках. И то, что они принесли через три дня, заставило меня по-новому взглянуть на этого человека.

Семья Морозовых была старой, купеческой, с корнями, уходящими в восемнадцатый век. Ещё прадед Павла Григорьевича, крепостной крестьянин, сумел выкупиться на волю и начать торговлю холстом. Дед расширил дело, построил первую фабрику. Отец, Григорий Павлович, женился на дочери английского негоцианта и привёз в Россию новые технологии — паровые машины, механические ткацкие станки. Именно при нём мануфактуры Морозовых стали одними из крупнейших в империи.

Но Григорий Павлович был не только удачливым промышленником, но и человеком тяжёлого нрава. Он отличался жестокостью, мстительностью, а в конце жизни впал в религиозное безумие — раздал миллионы монастырям, ходил в рубище, спал на голых досках. Умер в страшных мучениях — говорят, его заживо сожрали рак, и он умер в страшных муках, проклиная всех своих родных и раздав состояние по церквям и монастырям.

Павел Григорьевич унаследовал от отца не только предприятия, но и тяжёлый характер. Он был умён, расчётлив, хладнокровен. Конкуренты боялись его, как огня — он разорял их безжалостно, скупал по дешёвке, выбрасывал на улицу. Рабочие ненавидели его, но терпели — платил он, хоть и скупо, но всё же больше других. Аристократы презирали его за «купеческое происхождение», но заискивали — у него были деньги, и большие.