Владимир Кожедеев – Детектив «Имперская правда». Книга 2 (страница 1)

Владимир Кожедеев

Детектив «Имперская правда». Книга 2

Глава 1. Призрак прошлого.

За окном снова моросил дождь. Тот самый, бесконечный московский дождь, под который я привык думать, вспоминать, прокручивать в голове уже, казалось бы, решённые дела. Вода стекала по мутным стёклам моего кабинета на Тверской, собиралась в тяжёлые капли и срывалась вниз, в лужи, где отражались жёлтые огни редких фонарей. Свет керосиновой лампы дрожал, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные старыми выписками из дел, фотографиями преступников и пожелтевшими картами Москвы.

Прошло всего три месяца после казни фон Мекка и Эпштейна. Три месяца тишины, которую я пытался заполнить привычной работой — слежкой за неверными мужьями, поиском пропавших собак, составлением исковых заявлений для купцов, не поделивших наследство. Три месяца относительного покоя, когда Петька перестал оглядываться через плечо, когда Серёжка научился спать без кошмаров, когда я позволил себе роскошь просто сидеть вечерами с книгой и стаканом чая.

Но тишина эта была обманчива. Я чувствовал это нутром, тем чутьём, которое вырабатывается у сыщика после двадцати лет погонь, засад и ночных дежурств. Она была неестественной — как затишье перед бурей, когда воздух становится плотным и тяжёлым, когда птицы замолкают, а собаки жмутся к ногам хозяев. Где-то там, за горизонтом, уже клубились тучи. И я ждал. Только не знал — чего.

В конторе было тепло. Печь, которую Серёжка протопил с утра, ещё дышала жаром, и воздух пах сухими дровами, табаком и ещё чем-то домашним — пирогами, что приносила нам изредка вдова квартального надзирателя, питавшая к Петьке нежные чувства. Мой старый письменный стол был завален бумагами — прошлогодние счета, неразобранные донесения, черновики отчётов. В углу, как всегда, стоял мешок с картошкой. Тот самый, первый, который притащил мне фермер в уплату за сбежавшую лошадь. Картошка давно проросла, давно дала зелёные ростки, которые тянулись к тусклому свету лампы. Я так и не выбросил её — пусть растёт. Это был мой маленький символ жизни, которая пробивается даже сквозь самый чёрный, самый беспросветный мрак.

Петька сидел на низкой табуретке у окна и перебирал бумаги, лениво раскладывая их по стопкам. Он заметно вырос за последние годы — худой, жилистый, с цепким взглядом бывшего беспризорника и руками, которые могли и замок вскрыть, и рожу начистить. Серёжка, наоборот, был плотным, коренастым, с серьёзными глазами и привычкой всё записывать — у него уже была толстая тетрадь, куда он заносил каждое дело, каждую улику, каждое имя.

— Николай Иваныч, — позвал Петька, не поднимая головы от газеты. — Вы газеты сегодня читали?

— Не до жиру, — буркнул я. — Был в министерстве, доклады разбирал. Что там стряслось?

— Опять кого-то убили, — он перевернул страницу и присвистнул. — На этот раз — крупного фабриканта из Петербурга. Павел Григорьевич Морозов. Слышали такого?

Я насторожился. Морозов — это имя было мне знакомо. Тот самый Морозов, владелец текстильных мануфактур, что недавно получил крупный подряд на поставку обмундирования для армии. Тот самый, который состоял в комиссии по расследованию хищений при военном ведомстве и давал показания против одного из петербургских сановников.

— Почерк тот же? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю, — Петька пожал плечами. — Тут написано, что убит странным способом. Удар в основание черепа. Говорят, чисто, профессионально, даже крови почти не было.

У меня ёкнуло сердце. Это был тот самый почерк. Тот самый стилет, который оставлял после себя едва заметную ранку у затылка. Я знал эту технику — её использовали в Европе наёмные убийцы из некоторых закрытых школ. В России такой способ называли «поцелуй смерти» — быстрый, почти безболезненный, но неотвратимый.

— Дай сюда, — я протянул руку.

Петька подал газету. Это был «Московский вестник» — та самая газета, с редактором которой у меня случилась памятная беседа. Теперь Рыков печатал всё, что я просил, и его материалы были надёжны как сводки генерального штаба.

Я пробежал глазами статью. Убит владелец текстильных мануфактур Павел Григорьевич Морозов. Мужчина пятидесяти двух лет, крупный промышленник, благотворитель, член Государственного совета. Найден мёртвым в своём кабинете, в родовом особняке на Адмиралтейской набережной. Дверь была заперта изнутри, окна — закрыты. Никаких следов взлома. На шее — след от тонкого стилета, эксперты определили — итальянская работа, лезвие трёхгранное, шириной не более двух миллиметров. И, что самое страшное, на столе, рядом с телом, лежал клочок бумаги, на котором была отпечатана на машинке три переплетённых кольца — тот самый знак, который мы уже видели на телах жертв Шереметева и фон Мекка.

— Они вернулись, — сказал я глухо.

— Кто? — спросил Серёжка, отрываясь от своих записей. Его глаза округлились — он уже понял, что я имею в виду, но хотел услышать это от меня.

— Те, кого мы не нашли. Те, кто стоял за Шереметевым и фон Мекком. Им есть кого спасать, им есть за что мстить, и, видит Бог, у них ещё остались деньги, чтобы нанять новых исполнителей.

Я встал, прошёлся по кабинету. Половицы скрипели под моими шагами — старый деревянный пол, который помнил ещё первых хозяев дома, купцов Свешниковых. Мысли метались, как загнанные звери в тесной клетке. Что делать? Как искать? Времени нет — если убийства продолжатся, то уже через месяц Москва и Петербург будут в панике. Император потребует результатов, а у нас — ничего. Ни единой зацепки, кроме этого проклятого знака, который мог означать что угодно и ничего одновременно.

— Читайте дальше, — велел я, показывая на газету. — Там должно быть что-то ещё. Газетчики никогда не ограничиваются сухим изложением фактов.

Петька углубился в чтение, шевеля губами — привычка, оставшаяся с детства, когда его учила грамоте всё та же вдова квартального надзирателя.

— Есть, — сказал он через минуту. — Тут написано, что Морозов в последнее время получал угрозы. Письма с требованием прекратить расследование хищений в военном ведомстве. Он даже обращался в полицию, но там отмахнулись. А ещё... ещё тут сказано, что у него нашли записную книжку, где были имена каких-то высокопоставленных лиц. Полиция молчит, но газете удалось узнать — там фигурируют фамилии Игнатьева, Шувалова и ещё кого-то из петербургской знати.

— Игнатьев? — переспросил я. — Граф Игнатьев? Статс-секретарь? Доверенное лицо императора?

— Он самый.

Я присвистнул. Если фамилия Игнатьева всплыла в записной книжке убитого, то это уже не просто уголовщина — это заговор на самом верху. Это война, в которой пешки — люди, а ставки — судьбы государства.

— Пётр, дуй к Горелову, — скомандовал я. — Скажи, чтобы срочно приезжал. Бери извозчика, не жалей денег. Если его нет в управлении — ищи на квартире. Дело не терпит отлагательств.

— А что сказать-то? — Петька уже натягивал пальто.

— Скажи: «Убийство Морозова — не единичный случай. Идём по следу, но нужна поддержка сверху. Если не поможете, пеняйте на себя».

— Понял, — Петька выскочил за дверь, и я услышал, как его сапоги застучали по лестнице вниз.

— Серёжка, — повернулся я к младшему помощнику, — собери всех наших. Толицыных, Владимира, охотников. Скажи, чтобы были наготове. И ещё... съезди на Хитровку, поговори с Хромым. Он должен знать, не появились ли там новые люди. Денег на расходы возьми в сейфе, ключ знаешь где.

— Всё сделаю, Николай Иваныч, — Серёжка уже закрывал тетрадь и убирал её в стол. — А вы... вы будьте осторожны. Если они вернулись, то и за вами могут охотиться.

— Знаю, — кивнул я. — Но отсиживаться в конторе, когда убивают людей, не в моих правилах.

Серёжка ушёл. Я остался один. Лампу я погасил — теперь в кабинете светил только уличный фонарь, пробивавшийся сквозь мокрое стекло. Тени стали длиннее, зловещее. Мешок с проросшей картошкой в углу казался теперь притаившимся зверем.

Я подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. На улице, несмотря на дождь, кипела жизнь — извозчики ругались с городовыми, купцы торговались с приказчиками, барышни под зонтиками спешили по своим делам. И никто из них не знал, что в городе снова действует убийца. Что где-то там, в сырой тьме, уже выбирает новую жертву. И что, возможно, эта жертва — один из них.

Мысли вернулись к убитому. Павел Григорьевич Морозов — что я знал о нём? Помимо того, что он был богат и знаменит? Я закрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти газетные вырезки, донесения, слухи. Морозов начинал с малого — ситцевая лавка на окраине, потом собственная мануфактура, потом скупка конкурентов, выход на европейский рынок. К пятидесяти годам он стал одним из богатейших людей России. Но его состояние было не только в деньгах — он был известен как меценат, основал несколько школ и больниц, построил храм в своей родной деревне. Его уважали за прямоту и жёсткость, боялись за умение видеть людей насквозь.

И вот этот человек — умный, осторожный, всегда окружённый охраной — погибает в собственном кабинете, в запертой комнате. Дверь изнутри на засове, окна закрыты. Чистое, невозможное убийство. Как в дурном романе.

В дверь постучали — три коротких, два длинных. Условный знак, который использовали только свои.