Владимир Кожедеев – Детектив «Имперская правда». Книга 2 (страница 4)

— Она его не любила, — рассказывал Серёжка, вернувшись в Москву. — Боялась, ненавидела, но не любила. Говорят, он был с ней жесток — иногда избивал, когда напивался. Запирал в комнате на сутки, не выпускал. И она ждала его смерти.

— Ждала? — переспросил я.

— И молилась, — добавил Серёжка. — Горничная слышала, как она плакала в своей спальне и молила Бога о смерти мужа. И вот дождалась.

— Но сама она не могла убить?

— Нет. Она даже из дома не выходила последние месяцы. Болела, слабела. Да и любовника, говорят, завела — молодого художника, который писал её портрет. Но он тоже приезжал в имение, а не она к нему.

Любовник — это была новая деталь. Я приказал найти этого художника, но, когда его нашли, оказалось, что он в день убийства был в Москве и даже ночевал у приятеля. Алиби железное.

Сыновья? У них тоже было алиби. Сергей, как всегда, сидел на фабрике в Москве. Григорий — кутил в ресторане «Яр» в обществе известных купцов и актрис. Оба были на виду, оба имели свидетелей.

Оставался только Игнатьев и его связи с полковником Зубовым. Или кто-то третий, о ком мы не знали.

Газеты между тем не унимались. Писали, что Морозов был участником заговора, что он хотел свергнуть императора, что его убили свои же сообщники. Писали, что он был шпионом, что передавал секретные документы немцам. Писали, что он убил свою первую жену и закопал тело в парке. Чем нелепее была версия, тем больше она нравилась публике.

Рыков в «Московском вестнике» старался держаться фактов, но и у него проскальзывали иногда эмоциональные выпады. Я позвонил ему и попросил быть поосторожнее.

— Вы думаете, что убийца читает газеты? — спросил он.

— Уверен, — ответил я. — И, возможно, он напечатает вам ответ. В виде пули.

Рыков примолк. Больше он меня не беспокоил.

А в Петербурге между тем назревал скандал. Император, узнав о расписке Игнатьева, пришёл в ярость. Он вызвал графа к себе и устроил ему публичную выволочку. Говорят, их крики были слышны даже в приёмной. Игнатьев оправдывался, клялся, что это подделка, что Морозов его шантажировал, что он невиновен. Но император был непреклонен: Игнатьев отстранён от всех должностей и отправлен в ссылку в своё имение под надзор полиции.

Это было серьёзным ударом по заговорщикам. Но главный, Зубов, оставался на свободе.

Я сидел в номере гостиницы, просматривал бумаги, и в голове постепенно складывалась картина. Морозов шантажировал Игнатьева и других сановников, собираясь выторговать для себя дворянство и власть. Заговорщики, в страхе разоблачения, наняли Зубова, чтобы убрать Морозова. Тот, как профессионал высокого класса, организовал убийство, использовал для этого или своих людей, или исполнителя, которого затем убрал. Знак трёх колец — предупреждение, что все, кто знает секрет, будут уничтожены. А может быть, знак того, что заказчики вернулись к власти.

Но кто же тогда убийца? И где он сейчас?

Дождь за окном моросил, как в Москве. Я смотрел на капли, стекающие по стеклу, и думал о том, что Морозов, несмотря на все свои тёмные дела, был человеком. Человеком, который страдал, ненавидел, боялся. И который погиб, потому что переоценил свои силы.

— Умрёшь ты не своей смертью, — сказал я, глядя на фотографию Морозова, приколотую к бумагам. — Но я найду того, кто тебя убил. Хотя бы потому, что он убивает других. А других можно спасти.

В дверь постучали. Вошёл Горелов, бледный, с красными от недосыпа глазами.

— Новость, Прянишников. Нашли свидетеля. Один из дворников видел вечером перед убийством подозрительного человека у дома Морозова. Описал приметы. Похож на Зубова.

— И где он?

— Ушёл. Но мы знаем, в каком направлении. Карета, на которой он уехал, была арендована у одного извозчика. Тот запомнил, куда она поехала — на Варшавский вокзал. А там след теряется.

— Значит, в Москву, — сказал я. — Или в Варшаву. Или вообще за границу.

— Может быть. Но теперь у нас есть хоть что-то. Описание, маршрут, приметы. Надо искать дальше.

Я встал, надел пальто:

— Едем в Москву. Здесь делать больше нечего. А там будем охотиться.

Глава 3. Ловушка для призраков.

Обратный путь из Петербурга в Москву выдался на редкость мерзким. Ноябрьское небо низко нависало над промёрзшей землёй, сыпало мелкой ледяной крупой, которая превращалась в кашу под колёсами поезда. Вагон третьего класса, в котором я ехал, чтобы не привлекать внимания, был набит до отказа — мастеровые, солдатки с детьми, мелкие торговцы, какой-то монах с огромным котом в мешке (кот орал всю дорогу, требуя свободы и, судя по голосу, вполне осознанно), и две купчихи, которые непрерывно обсуждали, кто кому должен и кто с кем живёт непотребно.

Я сидел в углу, прижав к себе портфель с бумагами, и пытался уснуть под перестук колёс. Не получалось. Мысли о Морозове, об Игнатьеве, о Зубове и о проклятом знаке трёх колец не давали покоя. К тому же купчихи, перекрывая гул поезда, завели спор о том, какой салат лучше подавать на поминках — оливье или винегрет, и перешли к обсуждению достоинств купца Парамонова, который «хоть и старый, но с деньгами, а баба должна терпеть, если муж кормилец».

— Женщина! — не выдержал я наконец. — Вы бы потише! Люди отдыхают!

— А вы кто такой будете, чтобы нам указывать? — накинулась на меня одна из них, дородная, в платке с огромными розами. — Может, вы сам Парамонов, чтобы нас унимать?

— Я не Парамонов, — вздохнул я. — Я усталый человек, который хочет спать.

— А мы усталые не хотим? — вступилась вторая, помоложе, с хитрыми глазами. — Мы из самой Рязани едем, три часа в очереди стояли, а вы нас спать заставляете! Вот ещё! Нашёлся барин!

Монах с котом хихикнул в бороду. Солдатки заулыбались. Я понял, что спорить бесполезно, и примирительно махнул рукой:

— Хоть не о мужчинах, ради бога.

Купчихи переглянулись, пожали плечами и с новым усердием принялись обсуждать купца Парамонова, переключившись на его привычку храпеть во сне и давить петухов по ночам. Я закрыл глаза и погрузился в полусон.

В Москву прибыли на рассвете. Город встретил меня привычным запахом дыма, лошадиного навоза и мокрой мостовой. На вокзале я нанял извозчика — старого, с лошадью, которая, казалось, помнила ещё нашествие Наполеона. Извозчик, которого звали Епифан (редкое имя, я потом запомнил его на всякий случай), оказался редкостным болтуном. Дорогу от вокзала до Тверской, которая обычно занимала полчаса, он растянул на час, рассказывая всё, что знал об убийстве Морозова, о заговорах, о «жидах-масонах» и о том, что «скоро конец света, потому как стали лошади нынче не те, выродились».

— Вы вот смеётесь, барин, — говорил он, трясясь на облучке, — а я вам серьёзно говорю: раньше лошадь — это была лошадь! Могла без передыха сорок вёрст отмахать и не вспотеть. А теперь? Теперь поглядите на мою Зорьку: заморённая, хромая, траву ест, а толку нет. Всё потому, что корма нынче не те, и воздух не тот, и народ не тот.

— А народ, Епифан, всегда тот, — ответил я, чтобы поддержать разговор. — И воздух тот же. Просто лошади стареют, как и люди.

— А вы вот всё шутите, барин, — обиделся он. — А я, между прочим, правду говорю. Моему куму на той неделе вещий сон приснился: будто ангелы с неба на землю спускаются и всех неправедных в геенну волокут. А кто неправедные? А те, кто войны затевают, кто хлебом спекулирует, кто детей трудовым мученьем убивает. Вот такие, барин, как фабриканты эти, — Морозовы там, Коноваловы, Прохоровы. Вот их и волокут в геенну.

— Морозова уже уволокли, — заметил я. — Без ангелов.

— А вот и нет, — таинственно понизил голос Епифан. — Морозова не ангелы волокли, а свои же, из ихнего круга. Слыхал я, что у него там долги и всё такое. А с долгами, барин, шутки плохи. Мне вот тоже один заёмщик должен...

Дальше я слушал уже вполуха. Извозчик переключился на свои финансовые проблемы, которых было много и которые излагались красочно. Я смотрел на знакомые улицы, на просыпающуюся Москву и думал о том, как непросто жить людям. И тем, кто наверху, и тем, кто внизу. Всем трудно. Только одни не спят от жадности, а другие — от голода.

Контора моя на Тверской выглядела так, будто по ней прошёлся небольшой ураган. Петька и Серёжка, оставшиеся без присмотра, устроили тут, как выяснилось, ночной «совещательный» штаб с чаем, сушками и, кажется, даже с какими-то картами — я нашёл на столе развёрнутую карту Москвы с воткнутыми в неё булавками. Карта была вся в пятнах — следы от кружек, плевки (наверное, отбирали зубочисткой), и даже одно масляное пятно, которое имело форму неправильного треугольника.

— Николай Иваныч! — Петька выскочил из-за стола, сияющий, как медный пятак. — А мы тут план разработали! Гениальный!

— Показывай, — вздохнул я, раздеваясь и вешая пальто на гвоздь.

— Вот! — он ткнул пальцем в карту. — Мы подумали: если Зубов в Москве, он где-то прячется. Но где? На Хитровке его нет, я всё проверил. У своих людей — тоже. Может, он у кого из бывших сослуживцев? Или снял квартирку под чужим именем?

— И как вы предлагаете его искать? «Обыскать все квартиры Москвы?» —спросил я, садясь в кресло.

— А вот так, — Серёжка подошёл и ткнул в карту. — Мы считаем, что он должен быть где-то здесь. В районе Пречистенки. Дом Долгорукова, который выходили шпионы, — вот он. Там сейчас пустует флигель. Мы думаем, он там.