Владимир Кожедеев – Дело императорского двойника (страница 4)

– Тише.

Воронов напрягся. Она смотрела куда-то ему за спину. Он медленно, не оборачиваясь, перевел взгляд на зеркало, висевшее на стене напротив. В зеркале отражался столик за соседней колонной – тот самый, который Воронов при входе посчитал пустым.

За столиком сидели двое.

В зеркале было видно всё. Один – плотный, коротко стриженный, с окладистой бородой, в дорогом сюртуке, но сидел он с какой-то настороженной неуклюжестью, свойственной людям, не привыкшим к дорогой обстановке. Второй – напротив, тонкий, гибкий, с холеными усами и цепочкой от часов, поблескивающей на жилете. Говорили они тихо, но ресторанный шум стих как раз, когда венгры ушли на перерыв, и до Воронова долетали обрывки.

Он подался чуть вперед, делая вид, что рассматривает пирожное на тарелке Елизаветы Андреевны.

– …сказал, что всё готово, – донеслось до него. Голос принадлежал плотному. Говорил он с легким южнорусским акцентом. – Люди ждут только сигнала.

– Сигнал будет, – ответил тонкий. Голос у него был вкрадчивый, масляный. – Главное, чтобы тот… господин… не узнал раньше времени. У него везде глаза.

– А этот, который сегодня… – начал плотный, но тонкий резко оборвал его:

– Не здесь. Не сейчас. – Пауза, звон ложки о чашку. – Всё идет по плану. Двойник убрал? Убрали. Теперь он знает, что мы серьезно. Следующий шаг…

– Тише! – вдруг сказал плотный, и Воронов увидел, как он оглядывается. – За нами наблюдают.

Тонкий усмехнулся:

– Не бойся. Здесь все заняты своим. А если кто и слышит – что с того? Кто поверит? Скажут – пьяные купцы языками чешут.

Они заговорили еще тише, и Воронов уже не разбирал слов. Но услышанного хватило.

«Двойник убрали».

Сердце забилось ровно и тяжело, как перед выходом на опасное дело. Эти двое знали об убийстве. Знали, что жертва – не тот, за кого ее приняли. И говорили о каком-то «следующем шаге».

Воронов медленно поднял глаза на Елизавету Андреевну. Та смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать – то ли испуг, то ли восхищение.

– Вы слышали? – спросил он едва слышно.

– Достаточно, – кивнула она. – Иван Петрович… вы не просто чиновник, верно?

– Верно, – признал он. – Я служу в сыскной полиции.

Она не вздрогнула, не испугалась. Только кивнула, словно подтверждая свои мысли.

– Я так и поняла, – сказала она. – Когда вы вошли, я заметила, как вы оглядывали зал. Как садились в угол, чтобы видеть всех. Это не чиновничья привычка.

– Вы наблюдательны, – повторил он свои слова.

– Я художница, – напомнила она. – И я хочу вам помочь.

– Помочь?

– Эти двое, – она кивнула в сторону колонны. – Я их видела раньше. Неделю назад, в Английском магазине. Они покупали… – она замялась, – они покупали нечто, что нельзя купить просто так. Ящик. Большой, обитый железом. И платили золотом.

Воронов нахмурился. Ящик, обитый железом, – это могло быть что угодно. От оружия до динамита.

– Вы запомнили их лица? – спросил он.

– Я художница, – повторила она с легкой улыбкой. – Я запоминаю всё. Того, что с бородой, я могу нарисовать. Того, второго… – она помрачнела, – того я не забуду никогда. У него глаза мертвеца. Холодные, пустые.

Воронов хотел задать еще вопрос, но в этот момент за соседним столиком зашевелились. Плотный поднялся, бросил на стол несколько кредиток, и они с тонким направились к выходу.

– Оставайтесь здесь, – сказал Воронов, вставая. – Мне нужно…

– Вы хотите их преследовать? – Елизавета Андреевна схватила его за руку. Ее пальцы были холодными. – Они опасны. Я видела такие лица на Кавказе, когда была там с отцом. У них глаза людей, которые убивали.

– Потому я и должен их преследовать, – ответил Воронов, мягко освобождая руку. – Но вы – оставайтесь. Если я не вернусь через час, идите в сыскную полицию на Малой Морской и спросите пристава. Скажите, что Воронов велел.

– Воронов? – она приподняла бровь. – Так ваша фамилия?

– Да. Иван Петрович Воронов. – Он накинул шинель, сунул руку в карман, нащупав холодную рукоятку револьвера системы Смита-Вессона. – Прощайте, Елизавета Андреевна. Надеюсь, мы еще увидимся.

Он вышел из ресторана, не оглядываясь.

На улице его встретил холодный ветер, мгновенно пробирающий под шинель. Фонари раскачивались, отбрасывая пляшущие тени на мокрый снег. Воронов огляделся: двое из ресторана шли в сторону Мойки, быстро, но без суеты, словно боялись привлечь внимание.

Он двинулся за ними, держась теневой стороны. Профессиональная привычка – не приближаться, не терять из виду. Он шел за ними до самого канала, но там они вдруг свернули в подворотню и исчезли. Воронов ускорил шаг, подошел к арке – и увидел, что подворотня пуста. Двери в дома были заперты, черные лестницы темнели провалами. Словно сквозь землю провалились.

– Черт, – выругался он сквозь зубы.

Он постоял минуту, прислушиваясь. Тишина. Только ветер гудит в трубах да где-то вдалеке лает собака.

Воронов повернул обратно, решив, что пора наконец в управу. Масленников, наверное, уже заждался, а Строганов, чего доброго, и в самом деле забрал бумаги.

Он свернул на Малую Морскую. Здесь было темно – газовые фонари горели через один, экономя газ. Дома стояли молчаливые, с запертыми ставнями. Воронов шел быстро, сунув руки в карманы шинели, правой рукой сжимая рукоятку револьвер. Эта привычка въелась в плоть: в темное время суток на петербургских улицах рука всегда на оружии.

Он уже видел впереди огни сыскной части – желтые квадраты окон, – когда из подворотни дома купца Торлецкого шагнули двое.

– Стой, – сказал один, негромко, но весомо.

Воронов остановился. В свете далекого фонаря он разглядел двоих: оба в темных тулупах, лица закрыты шарфами до глаз. В руках у одного блеснуло что-то – нож? Кастет?

– Кладовая, барин, – сказал второй, с усмешкой. – Не трясись. Отдай часы, бумажник, и иди себе с Богом.

Обычная уличная грабежка. В другое время Воронов, может быть, попытался бы образумить их словом, припугнуть полицией. Но сегодня был не тот день.

Сегодня у него ныло плечо, в голове гудели обрывки подслушанного разговора, а в кармане лежала записка с надписью «Охота началась».

– Добрые люди, – сказал Воронов спокойно, даже устало. – Одумайтесь. Я не тот, за кого вы меня принимаете.

– А кто ж ты есть? – хохотнул первый с ножом. – Сам царь, что ли?

– Я полицейский, – сказал Воронов. И добавил: – Уходите по-хорошему. Пока я не рассердился.

Грабители переглянулись. На секунду Воронову показалось, что они послушаются. Но потом тот, что с ножом, шагнул вперед:

– Ах ты, ищейка! – прошипел он. – Ну, тогда мы тебя… для порядка…

Он взмахнул ножом.

Воронов не стал ждать второго взмаха. Правая рука вынырнула из кармана с револьвером уже на взводе. Он не целился – в темноте и на таком расстоянии целиться было некогда. Просто вскинул руку и нажал на спуск.

Грохот выстрела в ночной тишине показался пушечным. Вспышка озарила подворотню, и Воронов увидел, как первый грабитель отшатнулся, выронив нож – пуля прошла вскользь по руке, оставив кровавую полосу. Второй, недолго думая, развернулся и нырнул в подворотню, откуда они вышли.

– Стоять! – крикнул Воронов, но крик его утонул в звоне разбитого стекла – кто-то из жильцов испуганно распахнул окно.

Первый грабитель, держась за раненую руку, бросился за своим сообщником. Воронов не стал стрелять вдогонку – в подворотне мог быть прохожий, да и не хотелось ему пуль в спину. Он хотел пойти за ними, но услышал свистки – городовые с угла уже бежали на выстрел.

– Воронов! – окликнул его запыхавшийся голос. Это был Масленников – выскочил из управления, за ним еще двое околоточных. – Ваше благородие! Это вы стреляли?

– Я, – Воронов опустил револьвер, перевел дыхание. – Двое грабителей. Туда ушли, – он махнул рукой в сторону подворотни. – Один ранен в руку, ищите.

Масленников кивнул, развернулся к городовым:

– Слышали? Бегом! Проверить все подворотни, чердаки, подвалы!

Городовые умчались. Воронов же, сунув револьвер обратно в карман, вдруг почувствовал, как дрожат руки. Не от страха – от напряжения, которое накопилось за день.

– Иван Петрович, – Масленников подошел ближе, с тревогой разглядывая сыщика. – Вы как? Не ранены?

– Цел, – Воронов провел рукой по лицу. – Цел, Масленников. А вот этот вечер, – он усмехнулся, – этот вечер принес столько, сколько иной месяц не приносит.

– Это вы о чем?