Владимир Кожедеев – Дело императорского двойника (страница 3)

Сейчас, стоя у кареты на Исаакиевской площади, глядя на мертвого двойника и держа в кармане записку с надписью «Охота началась», Воронов понимал: это дело станет главным в его жизни. Потому что здесь переплелось всё – и его давний враг, и политический сыск, и личная боль за империю, которую он служил не за страх, а за совесть.

Он отошел от кареты, подозвал Масленникова.

– Городовых к дому, откуда вышел покойный. По два человека на каждый подъезд. Ветлицкому передайте, чтобы немедленно ехал сюда – пусть посмотрит на узлы, на кучерскую подушку. И… – он замялся, – узнайте, где сейчас Звягинцев. Пусть приедет в управу. Мне понадобится человек, который умеет говорить на языке закона, когда начнутся крики из Третьего отделения.

– А как же ротмистр Строганов? – шепотом спросил Масленников. – Он уже здесь, вертится, требует дело себе отдать. Говорит, государственная важность.

Воронов усмехнулся краем рта – той усмешкой, которая делала его лицо одновременно усталым и опасным.

– Пусть вертится. Пусть просит. Но дело, Масленников, – он положил руку на дверцу кареты, где еще не остыло тело, – это дело мое. Потому что такие записки не пишут тем, кого можно запугать. Такое пишут тем, кого знают. И я хочу узнать, кто пишет.

Он поднял воротник шинели и пошел в сторону управления, оставляя за спиной Исаакиевский собор, убитого двойника и вой жандармских свистков, разрезающих декабрьскую ночь надвое.

Глава 3. Ужин на Невском.

От Исаакиевской площади до сыскной части было рукой подать, но Воронов не пошел в управу. Не сейчас. Он чувствовал, что если немедленно не поест и не выпьет горячего чаю, то рухнет прямо в коридоре перед кабинетом пристава, и тогда Строганов получит дело без всякой борьбы.

Два дня он питался чем Бог послал. Вчера – калач на ходу, запитый кружкой сбитня у Знаменского моста. Сегодня утром – стакан чаю в трактире на Сенной, где он допрашивал торговок-старьевщиц. После обеда – и вовсе только папиросы. Рана в плече ныла с утра – верный признак, что организм требует отдыха и тепла.

– Масленников, – сказал он, останавливаясь у фонарного столба. – Я через час буду в управе. Скажите приставу, что я собираю материалы на месте.

– Так дело-то срочное, ваше благородие! – Масленников, запыхавшийся, едва поспевал за ним. – Строганов уже там, требует бумаги, кричит, что «штатские не доросли» …

– Строганов, – Воронов поморщился, как от зубной боли, – пусть покричит. Горло прочистит. Ему же полезно. А я, Масленников, если не поем, завтра буду гнить в госпитале, а Строганову только того и надо.

Он свернул на Невский проспект. Несмотря на поздний час, здесь было оживленно: горели газовые рожки, цокали подковами извозчичьи пролетки, у Гостиного двора сновали запоздавшие покупатели. Воронов миновал ярко освещенные витрины ювелирных магазинов и остановился у ресторана «Лейнер» – заведения, которое пользовалось дурной славой среди петербургских чиновников: слишком дорого, слишком шумно, слишком много иностранцев. Но Воронов знал другое: здесь кормили по-настоящему, быстро и не задавали лишних вопросов. А еще здесь можно было остаться незамеченным – публика в «Лейнере» собиралась пестрая, и на скромно одетого человека с усталым лицом никто не обращал внимания.

Он толкнул тяжелую дубовую дверь.

Внутри было жарко, пахло жареным луком, кофе и дорогими сигарами. Люстры горели в полную силу, отражаясь в зеркалах, отчего зал казался вдвое больше. Оркестрик из трех венгров наигрывал что-то бравурное, но тихо – так, чтобы не мешать разговорам.

Швейцар, увидев потертую шинель и немодный сюртук, смерил Воронова оценивающим взглядом, но тот сунул ему в руку двугривенный, и сомнения рассеялись.

– Столик, – сказал Воронов хрипло. – Только не в зале. Там, в углу, у колонны.

– Слушаю-с.

Его провели в дальний угол, где колонна из искусственного мрамора создавала небольшую нишу. Отсюда было видно почти всё помещение, но самого Воронова в полумраке угла было трудно разглядеть. Именно это ему и требовалось.

Он сел, снял шинель, повесил на спинку стула и с наслаждением вытянул ноги. Тело гудело от усталости.

– Меню-с, – официант, юркий француз с масляными усиками, протянул карту.

Воронов даже не стал вглядываться. Он знал, чего хочет.

– Порцию битков с яйцом. Солянку сборную. Расстегай с вязигой. Огурцов соленых. Чайник чаю. И.. – он замялся, – графинчик рябиновой. Для сугреву.

– Слушаю-с.

Пока ждали заказ, Воронов позволил себе расслабиться. Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Перед глазами всё еще стояло лицо убитого – это застывшее выражение узнавания. «Кого он увидел? – думал Воронов. – Кого настолько близкого, что смерть пришла без борьбы?»

Он машинально потер правое плечо – старую рану. Декабрьский холод вытягивал боль из костей.

Заказ принесли быстро. Расстегай – румяный, с золотистой корочкой, пар валил от него столбом. Воронов перекрестился машинально и впился зубами. Горячий сок брызнул на тарелку. Он ел жадно, с той основательной медлительностью, с какой едят люди, долго голодавшие, – каждый кусок пережевывая тщательно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Солянка была наваристая, с лимоном и маслинами, от нее шел густой пар. Битки – сочные, в яичной глазури – таяли на языке.

Официант принес чайник и графин. Воронов налил себе стопку рябиновой, выдохнул, выпил залпом. Настойка обожгла горло, и он, поморщившись, закусил соленым огурцом. Хруст огурца показался ему необыкновенно вкусным.

– Теперь можно жить, – прошептал он сам себе и налил чаю в толстый стакан в серебряном подстаканнике.

Он уже допивал второй стакан, когда внимание его привлекла дама, вошедшая в зал. Она была одна – явление для такого заведения в поздний час необычное. Лет двадцати пяти, высокая, стройная, в темно-вишневом платье с высокой шейкой и в маленькой шляпке с вуалью. Вуаль была поднята, и Воронов успел рассмотреть бледное, тонкое лицо с большими серыми глазами и решительным подбородком. В ней чувствовалась порода – та особая стать, которая отличает потомственных дворянок от купчих и мещанок.

Она остановилась у входа, оглядела зал с видом человека, который ищет кого-то, но не находит. Француз-официант бросился к ней, но она жестом остановила его и вдруг направилась прямо к столику Воронова.

– Простите, – голос у нее был низкий, с легкой хрипотцой. – Все места заняты. Не позволите ли присесть за ваш столик? Я ненадолго.

Воронов оглянулся. Зал действительно был почти полон – здесь отмечали какие-то именины, шумная компания купцов в поддевках заняла центральные столы. Оставались только маленькие столики у буфета, но они были грязные после недавних посетителей.

– Прошу, – он поднялся и слегка поклонился. – Я как раз заканчиваю.

– Благодарю.

Она села напротив, положила на столик маленький ридикюль из крокодиловой кожи. Воронов заметил, что пальцы у нее тонкие, с дорогим перстнем – темный сапфир в серебре. Не обручальное кольцо. Вдова? Незамужняя?

– Вы не торопитесь? – спросила она, глядя ему прямо в глаза. – Я буду заказывать только чай.

– Не тороплюсь, – соврал Воронов. Он действительно должен был быть в управе, но что-то заставило его остаться. Профессиональная привычка – замечать необычное. А эта женщина в одиночестве, в дорогом платье, в ресторане, где собираются люди, имеющие что скрывать, – это было необычно.

– Позвольте представиться, – сказал он. – Иван Петрович.

– Елизавета Андреевна, – кивнула она. – Очень приятно.

Она заказала чай и пирожное, а Воронов, допивая свой чай, с удивлением понял, что не хочет уходить. В ней было что-то, что будило давно забытые чувства. Может быть, эти серые глаза, так напоминавшие ему Софью. А может, просто усталость и одиночество сыграли свою роль.

– Вы здесь одна? – спросил он осторожно.

– Ждала одного человека, – она усмехнулась криво, горько. – Но он, кажется, не придет. Впрочем, я уже привыкла.

– Обидчивый ветер в Петербурге, – заметил Воронов философски. – Обещает одно, приносит другое.

Она взглянула на него с интересом:

– Вы местный?

– Коренной петербуржец.

– И кто же вы по роду занятий, Иван Петрович? – Она взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток. – Не похожи вы на купца. И на военного – тоже.

– Служащий, – уклонился он. – Мелкий чиновник. Скучная работа.

– Скучная? – она прищурилась. – У скучных людей бывают такие глаза. У них глаза сонные. А у вас – нет. Вы кого-то ищете. Всю жизнь ищете. Я права?

Воронов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эта женщина была опасна – не той опасностью, которая грозила ему на темных улицах, а той, которая могла пробить броню, которую он носил двадцать лет.

– Вы наблюдательны, Елизавета Андреевна, – сказал он, отводя взгляд.

– Я художница, – просто ответила она. – Привыкла смотреть на лица. Вы знаете, Иван Петрович, у вас лицо человека, который однажды потерял что-то очень важное и с тех пор ищет это в каждом деле, в каждом лице. – Она помолчала, потом добавила тихо: – Я тоже потеряла. Потому и узнаю.

Между ними повисла пауза. Оркестр заиграл что-то медленное и грустное. Воронов вдруг остро осознал, как давно он не сидел с женщиной вот так – за столом, при свечах, без протокола и допроса.

– Елизавета Андреевна, – начал он, но она вдруг насторожилась, подняла палец к губам: