Владимир Кожедеев – Дело императорского двойника (страница 2)
Первый – Алексей Николаевич Звягинцев, однокурсник, выходец из богатой московской купеческой семьи. Звягинцев был полной противоположностью Воронова: широкоплечий, румяный, громогласный, любитель выпить и поспорить о судьбах России. Он учился блестяще, но без усердия – схватывал всё на лету. Воронов же вгрызался в каждую статью Уложения о наказаниях. Их дружба скрепилась на третьем курсе, когда Воронов спас Звягинцева от исключения: тот проиграл в карты казенные деньги, выделенные на научную экспедицию. Воронов продал отцовские часы и отцовскую же коллекцию амбарных книг с вырезками, чтобы покрыть долг. Звягинцев тогда, пьяный от стыда и благодарности, объявил: «Ваня, я твой должник навек. И знаешь что? Ты рожден не бумаги перебирать. Ты – охотник. У тебя нюх».
Второй друг – Константин Дмитриевич Ветлицкий, из обрусевших немцев, сын аптекаря. Тихий, близорукий, с вечно дрожащими руками и страстью к химии. Ветлицкий был гением микроскопа и реторты. Он мог просидеть ночь напролет, определяя состав чернил на анонимном письме, и говорил, что «преступление оставляет след не только в душе, но и в материи». Воронов, познакомившись с ним в университетском химическом кружке, мгновенно понял ценность такого человека. Ветлицкий же видел в Воронове единственного, кто не смеялся над его «алхимией» и признавал ее полезной для правосудия.
Там же, в университете, случилась и первая, и единственная настоящая любовь Воронова. Софья Николаевна Львова, дочь профессора римского права, была девушкой с огненным характером, читала Герцена, носила платья без кринолина и мечтала о «новой жизни». Воронов, тогда еще прямой и наивный, сделал ей предложение. Софья согласилась, но поставила условие: он должен оставить службу, которая «пахнет жандармами», и заняться адвокатурой, защищать политических. Воронов отказался. Он не мог защищать тех, кто бросал бомбы – для него преступление оставалось преступлением, вне зависимости от убеждений. Они расстались тяжело, с криками и битьем посуды. Софья вскоре вышла замуж за известного народовольца, уехала за границу, и, по слухам, погибла при неудачном изготовлении динамита где-то в Швейцарии. Воронов после этого никогда не женился. Говорил, что «жена сыщика – вдова при живом муже», но в глубине души знал: он просто больше не смог.
Начал Воронов в 1864 году, сразу после университета, младшим помощником пристава в Казанской части. Это было не службой, а каторгой. Писарская работа, мелкие кражи, пьяные драки. Но Воронов впитывал всё. Он понял главное: преступление раскрывается не в кабинетах, а в ночлежных домах на Сенной, в трактирах на Лиговке, в разговорах с извозчиками и старьевщиками.
Чин коллежского секретаря он получил за первое громкое дело – в 1866 году. В Петербурге орудовала банда «карточных шулеров», которая не просто обирала, но и убивала купцов, заманивая их в подпольные игорные притоны. Полиция была бессильна. Воронов, рискуя жизнью, внедрился в эту среду под видом провинциального помещика, проигравшего состояние. Три месяца он играл, проигрывал, пил с убийцами, спал на одном с ними тюфяке. И вывел всю верхушку. Четверо убийц были отправлены на каторгу. За это дело его перевели в сыскную полицию и дали первый внеочередной чин.
Дело о «Волжском душителе» (1870) – серийный убийца, работавший на пристанях. Воронов вычислил его по особому узлу, которым тот связывал жертв. Узел был рыбацкий, и сыщик нашел преступника среди отставных матросов в Коломне.
Дело о поджоге Екатерингофской мануфактуры (1873) – Воронов доказал, что пожар – поджог с целью страховки. Он нашел поджигателя – мелкого конторщика, – когда обнаружил у того в сапоге пепел специфической бумаги, которая использовалась только в бухгалтерии фабрики. Здесь ему помог Ветлицкий, проведший первый в российской практике химический анализ пепла.
Дело о «Золотых конях» (1875) – дерзкая кража императорских подарков из Эрмитажа. Пропали две золотые статуэтки, подаренные Николаем I. Воронов раскрыл дело, когда обратил внимание, что все подозрения пали на хранителей, а он пошел на толкучку и через неделю вышел на мелкого воришку, который взял статуэтки «на заказ» для одного коллекционера. К этому времени Воронов уже стал титулярным советником.
Коллежский асессор (чин VIII класса, дающий потомственное дворянство) достался ему в 1876 году – за совокупность заслуг и за спасение градоначальника Трепова от покушения. Воронов случайно оказался рядом, когда молодой народоволец выхватил револьвер. Сыщик не растерялся – бросился на ствол, получил пулю в плечо, но спас начальника. Трепов, человек жесткий и неблагодарный, тем не менее, был вынужден представить Воронова к чину и ордену Святого Станислава 3-й степени. Пуля сидела в плече до конца жизни, и к сырой погоде Воронов начинал хромать – ныла старая рана.
Он жил один. После смерти матери в 1870 году снял небольшую квартиру в доходном доме на Гороховой, в трех комнатах. Квартира была обставлена спартански: письменный стол, заваленный бумагами, жесткая кровать, шкаф с книгами (от уголовного права до химии), и на почетном месте – отцовская амбарная книга с вырезками, которую он так и не продал. Ту единственную, где было дело об убийстве отца.
Домовладелица, Амалия Карловна Штольц, пожилая немка, сдававшая комнаты, тайно в него влюбленная, каждое утро приносила ему кофе и пирожки, вздыхая: «Герр Воронов, вы себя губите. Женились бы». Он вежливо улыбался и уходил в управу.
Звягинцев сделал блестящую карьеру. Он ушел в прокуратуру и теперь служил товарищем прокурора окружного суда. Их дружба была странной: Звягинцев обвинял, Воронов искал. Часто они сталкивались по одному делу, спорили до хрипоты в трактире, но никогда не переходили грань. Звягинцев был единственным, кому Воронов верил, как себе. Именно Звягинцев после дела о поджоге мануфактуры сказал: «Ты, Иван, не сыщик. Ты – художник. Только вместо кисти – улики». При этом сам Звягинцев был женат, имел троих детей и жил на Знаменской, и каждый год звал Воронова на Рождество, и каждый год Воронов приносил детям книги с дарственными надписями, а сам уходил за полночь, потому что не выносил семейного уюта – слишком сильно он напоминал ему о том, чего у него не было.
Ветлицкий остался при университете, но после покушения на царя в 1879 году его лабораторию привлекли к работе в сыскной части. Он создал первый в России подобие криминалистической лаборатории – маленькую комнату в здании управления, заставленную пробирками и микроскопами. Начальство относилось к нему с подозрением («химик, стало быть, бомбы делать умеет»), но Воронов отстаивал друга. Ветлицкий был нелюдим, жил с сестрой, имел слабость к морфию – нервы, постоянная работа с ядами – и только Воронов знал об этой тайне и старался держать друга в узде.
Врагов у Воронова было двое, и оба – опасные.
Первый – ротмистр Отдельного корпуса жандармов Борис Аркадьевич Строганов. Красавец, аристократ, из столбовых дворян. Строганов представлял Третье отделение и считал сыскную полицию «выскочками», а Воронова – «мужиком в чиновничьем мундире». Их противостояние началось после дела о «Золотых конях», когда Воронов нашел вора раньше, чем Строганов «выбил» признание из невиновного хранителя. Строганов поклялся, что Воронов еще «пожалеет, что сунул нос не в свое дело». В 1879 году, на фоне охоты на царя, влияние Строганова выросло, и он не упускал возможности уколоть Воронова, называя его методы «мещанским шпионством». Воронов платил ему ледяной вежливостью и тем, что всегда оказывался прав, что бесило Строганова вдвойне.
Второй враг – Антон Кириллович Горев, в прошлом мелкий контрабандист, которого Воронов в 1872 году сдал на каторгу на десять лет. Горев, был умен, хитер и обладал редкой способностью к перевоплощению. Отсидев пять лет, он вышел по манифесту (в связи с коронацией) и исчез. Воронов знал, что Горев вернулся в Петербург, что он связался с самыми темными силами и, возможно, с революционным подпольем. Горев, поклялся отцу на каторге, при свидетелях: «Как выйду, первым делом Воронова уберу. А перед смертью заставлю на себя посмотреть». Воронов относился к Гореву с уважением к его уму, но с абсолютной непримиримостью. Он знал, что рано или поздно они встретятся.
Воронов был человеком, который никогда не повышал голоса. Он говорил тихо, вкрадчиво, глядя собеседнику прямо в зрачки. У него была странная привычка: на месте преступления он первым делом закрывал глаза и просто стоял, втягивая носом воздух, словно пытался услышать запах случившегося. Коллеги посмеивались, но он говорил: «Место преступления врет меньше, чем свидетели».
Он не любил «горячих допросов» с битьем и криком. Его оружием было терпение. Он мог сутками сидеть в засаде, простужаясь до хрипоты, мог трижды опрашивать одного и того же дворника, меняя вопросы, чтобы поймать на противоречии.
Его слабостями были чай (пил его без сахара, литрами), папиросы «Букет» (дымил беспрерывно) и вера в то, что любое преступление можно раскрыть, если не лениться. Он был глубоко верующим, но в церковь ходил редко, предпочитая молиться «на ходу», крестясь в темноте перед выходом на опасное дело.