Владимир Кожедеев – Дело императорского двойника (страница 1)
Владимир Кожедеев
Дело императорского двойника
Глава 1. Смерть на Исаакиевской.
Декабрь 1879 года встречал Петербург так, словно сам Господь решил напомнить грешным о смерти. Сырой, пронизывающий ветер с Невы задувал в промерзшие щели экипажей, стелил по торцам мостовых колючую поземку и гасил тусклые огни керосиновых фонарей. Город жил в лихорадочном ожидании. Третьего апреля казнили Соловьева, покушавшегося на Государя, и с тех пор воздух столицы пропитался страхом – тем особым, чисто петербургским страхом, который не имеет ни запаха, ни цвета, но заставляет оглядываться на каждом углу.
На Малой Морской, в доме купца Торлецкого, где размещалась сыскная полиция, было душно. Натопленные изразцовые печи гудели, а на закопченных стенах в конторе пристава дрожали тени от масляной лампы.
Коллежский асессор Иван Петрович Воронов, титулярный советник по званию, но сыщик по призванию, сидел над ворохом бумаг. Ему было тридцать семь, но из-за глубоких складок вокруг рта и привычки хмуриться, даже когда он пил чай, казалось – под пятьдесят. Сюртук его, хоть и чистый, был застиран на локтях, а сапоги требовали смены каблуков. Воронов не гнался за внешним лоском, считая, что настоящая работа делается в грязных подворотнях и трактирах, а не в приемных графа Лорис-Меликова.
В кабинет, громыхая саблей и отдуваясь, влетел околоточный надзиратель Масленников – человек простой, исполнительный, но совершенно лишенный воображения, что в их деле Воронов считал хуже косноязычия.
– Ваше благородие, – выпалил Масленников, стряхивая снег с усов. – На Исаакиевской беда. Пристав велел вас срочно кликать. Там такое… тьфу.
– Что именно? – Воронов отложил перо, вымазанное в фиолетовых чернилах. – Опять «народовольцы» прокламации раскидали? Или кого из генералов в экипаже обухом огрели?
– Хуже-с, – Масленников понизил голос до траурного шепота. – Там, у самого сквера, в карете нашли господина. Известного. Только вот… он уже того. И самое-то главное, ваше благородие, – лицо у него точь-в-точь как у… не могу вымолвить.
Воронов медленно поднялся, накинул шинель на рыжих бобрах и сунул в карман револьвер системы Смита-Вессона, который носил не столько для защиты, сколько по привычке.
– В пути расскажешь.
Исаакиевский собор, громадой нависающий над площадью, казался сейчас черным призраком империи. Золотой купол потускнел под тяжестью туч. Несмотря на поздний час, у сквера толпились городовые, оттесняя зевак, которых, впрочем, было немного: в такую погоду и в такое время порядочные люди сидят по домам, а непорядочные боятся патрулей.
Карета стояла в тени, ближе к Мойке. Это был дорогой, хоть и без гербов, ландо, запряженный парой гнедых. Кони, покрытые испариной, заиндевели, и пар валил от них в свете факелов, которые по приказу Масленникова зажгли жандармы.
Воронов подошел. Дверца была распахнута. Внутри, откинувшись на бархатные подушки, сидел мужчина. Одного взгляда хватило, чтобы понять: смерть наступила не от болезни. Шея убитого была неестественно вывернута, темно-синий галстук вдавлен в горло, а на лице застыла гримаса удивления и… узнавания. Он смотрел на того, кого никак не ожидал здесь увидеть.
Но не это заставило Воронова, человека, видавшего виды, побледнеть. Масленников был прав: лицо убитого было точным, хоть и искаженным агонией, отражением лица самого Императора. Те же черты, та же бородка, тот же разрез глаз.
– Господи Иисусе, – перекрестился стоящий рядом городовой. – Это же… двойник?
Воронов взял фонарь у ближайшего жандарма и посветил внутрь. Он прищурился, разглядывая детали. Бархатный воротник шинели высокого покроя, перстень с печаткой на безымянном пальце. Двойник. Бедный, безвестный двойник.
– Масленников, – голос Воронова стал вкрадчивым, почти ласковым – признак того, что он взял след. – Кто хозяин кареты? Кто этот человек?
– Документов при нем не обнаружено-с. Карманы чисты, словно вылизано. «Только вот», —Масленников протянул дрожащей рукой небольшой клочок бумаги, который держал в носовом платке. – Это валялось на полу у ног. Бумажка странная.
Воронов развернул листок. Это была не прокламация и не письмо. На плотной, дорогой гербовой бумаге каллиграфическим почерком, ломающим строки, было выведено всего четыре слова, но от них у сыщика похолодело под ложечкой:
*«Охота началась. Следующий – настоящий».*
Воронов сунул записку во внутренний карман и поднял глаза на купол собора, блеснувший в разрыве туч холодным, мертвенным светом.
– Кто знал, что он здесь будет? «Кто видел лицо этого несчастного?» —спросил он, обращаясь скорее к темноте, чем к Масленникову.
– Никто-с. Стояла карета с полчаса, не больше. Извозчики видели, как из подъезда вон того дома, – Масленников махнул рукой в сторону Мариинского дворца, – выбежал господин, сел и велел ехать к Зимнему. Только кучер, царствие ему небесное, тоже при смерти.
– Как так? – Воронов резко обернулся.
– Так же-с. Сидит на козлах, вожжи в руках держит, а сам уже окоченел. Прямо на ходу коней остановил и замер. И на лице у него… ваше благородие, – Масленников сглотнул, – точно такое же выражение, как у барина внутри. Будто увидел черта.
Воронов выпрямился. Он вдруг остро ощутил всю тяжесть декабрьской ночи, всю беспомощность империи, которая никак не может поймать неуловимых убийц, но сталкивается с чем-то куда более страшным и изощренным.
– Масленников, – сказал он, чеканя слова. – Немедленно заприте все двери в доме, откуда вышел покойный. Опрашивать дворников и жильцов – тихо, без шума. Если это то, что я думаю, то мы имеем дело не с грабителями и не с революционерами-недоучками. Это – предупреждение. Игра с тем, кого охраняет все государство.
Он еще раз взглянул на мертвого двойника, на его застывшие глаза, в которых замерло предсмертное изумление.
– Только вот зачем? – прошептал Воронов сам себе. – Зачем убивать тень, если цель – сам оригинал?
Сзади, со стороны Адмиралтейства, послышался тяжелый цокот копыт. Это ехали жандармские ротмистры из Третьего отделения. Воронов знал, что сейчас начнется обычная игра в перетягивание одеяла, где его, скромного сыщика градоначальства, скорее всего, отодвинут в сторону. Но, спрятав записку в карман, он твердо решил: это дело он не отдаст.
Потому что эта записка была адресована не только императору. Она была адресована ему, Воронову, и всем, кто взялся бы расследовать это зверство. *«Охота началась»*.
Свистел ветер, перемешивая снег с пылью Исаакиевской площади, а в темном окне одного из домов напротив, как показалось сыщику, на мгновение мелькнул свет – чей-то внимательный взгляд следил за местом преступления, убеждаясь, что спектакль сыгран по нотам.
Вот подробная история жизни коллежского асессора Ивана Петровича Воронова, вплетенная в ткань повествования. Я постарался создать полный, психологически достоверный портрет сыщика, его окружения и пути к тому моменту, где мы его оставили у кареты с убитым двойником.
Глава 2. Корни и крона.
Иван Петрович Воронов родился в 1842 году в Петербурге, в семье мелкого чиновника. Отец его, Пётр Алексеевич Воронов, служил столоначальником в Департаменте государственных имуществ – человек незаметный, переписывающий бумаги до онемения пальцев, но обладавший одной странной страстью: он коллекционировал уголовные хроники. В тайне от жены он вырезал из «Ведомостей» и «Северной пчелы» заметки о преступлениях, наклеивал их в толстые амбарные книги и по вечерам перечитывал, шевеля губами.
Мать, Варвара Сергеевна, происходившая из обедневшего дворянского рода, считала это «неприличным для образованного человека» и мечтала, чтобы Иван пошел по юридической части и стал присяжным поверенным – это было и доходно, и уважаемо после судебной реформы 1864 года.
Иван рос мальчиком не по годам серьезным, с цепким взглядом. Отец, сам того не желая, воспитал в сыне сыщика. Вместо сказок Пётр Алексеевич рассказывал десятилетнему Ване о запутанных делах: как поймали фальшивомонетчика Семёнова, как разбойничала шайка «Червонных валетов». Мальчик слушал, затаив дыхание, а потом на прогулке на Фонтанке выискивал «приметы» – чьи-то следы на снегу, странные взгляды прохожих, брошенные вещи.
В тринадцать лет Иван пережил удар, который определил всю его жизнь. Отца убили. Ограбили прямо на Морской, когда тот возвращался с получки. Удар затылком об угол дома – и титулярный советник Воронов, человек, никогда никому не сделавший зла, захлебнулся кровью в луже талого снега. Убийц не нашли. Полиция, отмахнувшись, записала дело как «несчастный случай с участием неизвестных злоумышленников» и сдала в архив. Варвара Сергеевна после похорон слегла, а четырнадцатилетний Иван поклялся себе, что больше ни одна смерть не останется безымянной.
Окончив 3-ю Петербургскую гимназию с серебряной медалью, Воронов, вопреки материнским настояниям, поступил на юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Но не ради карьеры присяжного поверенного – его влекла к себе только что созданная судебная палата, новые уставы, где преступление и наказание перестали быть тайной канцелярской.
Именно в университете он сошелся с двумя людьми, ставшими ему ближе родных.