Владимир Кожедеев – Дело императорского двойника (страница 5)

– О том, – Воронов посмотрел на темное небо, где меж туч пробивался бледный месяц, – что у нас, Масленников, появилось дело. Настоящее дело. И, кажется, первый след ведет в ресторан «Лейнер».

– В ресторан? – Масленников выпучил глаза. – Вы же там ужинать пошли!

– Ужинал, – кивнул Воронов. – И за ужином, Масленников, узнал больше, чем за два дня допросов. Но об этом – в управу. И скажи Ветлицкому, чтобы готовил свою химию. И Звягинцеву передай – пусть завтра с утра будет у пристава.

– А как же Строганов? – снова спросил Масленников.

Воронов посмотрел на освещенные окна сыскной части, где, должно быть, в этот самый момент ротмистр из Третьего отделения расхаживал по кабинету пристава, требуя дело себе.

– Строганов, – сказал Воронов медленно, – пусть гуляет по своим делам. А это дело мое. Потому что эти двое из ресторана говорили о двойнике. Знали об убийстве раньше, чем мы составили протокол. И еще говорили о каком-то ящике. – Он помолчал, потом добавил: – Ящик, обитый железом. За который платят золотом. В наше время, Масленников, золотом платят только за смерть.

Он зашагал к освещенному подъезду управления, чувствуя, как в кармане тяжело лежит револьвер, а в душе – холодная, звенящая решимость. Охота действительно началась. И теперь он знал, что он не жертва в этой охоте.

Он – охотник.

В дверях он обернулся:

– Масленников, завтра же с утра пошлите человека в «Лейнер». Пусть спросит у официантов – кто были эти двое. И еще… – он замялся, вспомнив серые глаза и темно-вишневое платье. – Спросите, не знают ли они даму. Елизавета Андреевна. Художница. Бывает там часто. Мне нужно с ней поговорить.

– С дамой? – Масленников понимающе усмехнулся.

– Не смейтесь, – строго сказал Воронов. – Эта дама, Масленников, видела этих людей раньше. И может их нарисовать. А нарисованные лица – это уже половина дела.

Он вошел в управу, оставив Масленникова на крыльце – недоумевающего, но уже привыкшего к тому, что у его начальника всегда есть какая-то странная, но верная метода.

В коридоре пахло махоркой и нашатырем. Где-то за дверью гремел голос Строганова. Воронов поправил воротник, снял с лица усталость, как маску, и шагнул в кабинет.

Охота продолжалась.

Вот продолжение истории. Я постарался передать атмосферу петербургской квартиры конца 1879 года, бытовые детали того времени и – главное – то, как газетная заметка переворачивает всё дело с ног на голову, связывая воедино убийство двойника, подслушанный разговор и личную историю сыщика.

Глава 4. Утренняя газета.

В управу Воронов вошел ровно в тот момент, когда ротмистр Строганов, размахивая руками, доказывал приставу, что «дело о двойнике» имеет государственную важность и должно быть немедленно передано в Третье отделение. Пристав – грузный, флегматичный человек с лицом, напоминающим кулич – сидел за столом и делал вид, что слушает, но Воронов знал, что тот просто ждет, когда шум утихнет.

– А вот и наш сыщик! – воскликнул Строганов, увидев Воронова в дверях. Его холеное лицо исказилось усмешкой. – Гуляли, Иван Петрович? В то время как государственное дело требует немедленного расследования?

– Ужинал, Борис Аркадьевич, – спокойно ответил Воронов, снимая шинель и вешая ее на олений рог у двери. – Два дня на хлебе и воде – не лучшая подготовка к расследованию убийства.

– Убийства какого-то шута, который имел наглость походить на Государя! – Строганов повысил голос. – Это не уголовщина, Воронов! Это покушение на священную особу! На политический строй! И вы, штатские, со своими финтифлюшками, только дело испортите!

Воронов не ответил. Он прошел к столу пристава, положил перед ним клочок бумаги с надписью «Охота началась. Следующий – настоящий».

Пристав взглянул, побледнел.

– Это при убитом нашли, – сказал Воронов. – Записка. Адресована тому, кто будет расследовать. Или тому, кто должен испугаться.

Строганов схватил бумагу, прочитал, и лицо его из надменного стало злым.

– Это почему же вы сразу не доложили? – рявкнул он.

– Потому что я, Борис Аркадьевич, сначала хотел понять, что это значит, – Воронов посмотрел на ротмистра в упор. – И я кое-что понял. Сегодня в ресторане «Лейнер» я слышал разговор двух людей. Они говорили о двойнике. Говорили, что «двойник убрал». И говорили о «следующем шаге».

Наступила тишина. Даже Строганов замолчал, переваривая услышанное.

– Кто эти люди? – спросил пристав, наконец.

– Не знаю. Исчезли. Но один из них – южнорусского сложения, плотный, с окладистой бородой. Второй – тонкий, гибкий, с холеными усами. И еще: один мой знакомый может их нарисовать.

– Знакомый? – Строганов скривился. – Тайный агент?

– Художница, – сказал Воронов. – Дама, которая слышала тот же разговор.

Строганов расхохотался:

– Воронов, вы в своем уме? Бабу в такое дело тащить? Да она через день всем в гостиной разболтает, что сыскная полиция за каждым столиком подслушивает!

– Эта баба, – Воронов не повысил голоса, но в кабинете стало холодно, – видела этих людей неделю назад в Английском магазине. Они покупали ящик, обитый железом. И платили золотом. Вам это ни о чем не говорит, Борис Аркадьевич? Или вы предпочитаете искать преступников в кабинетах, глядя на портрет Государя?

Строганов побагровел, но пристав поднял руку:

– Довольно. Дело ведет Воронов. Борис Аркадьевич, вы и ваши люди можете подключиться, когда получите официальное предписание от градоначальника. А пока – не мешайте.

Строганов смерил Воронова взглядом, в котором читалось: «Ты об этом пожалеешь». И, не прощаясь, вышел, хлопнув дверью.

Воронов еще час диктовал Масленникову показания, составил ориентировку на двух неизвестных, распорядился о проверке всех гостиниц и ночлежных домов в окрестностях Исаакиевской площади. Только после этого, чувствуя, что ноги не держат, он собрался домой.

– Иван Петрович, – окликнул его пристав уже в дверях. – Вы уверены, что эта дама… надежна?

– Не знаю, – честно ответил Воронов. – Но она – единственная ниточка. А других у нас пока нет.

Он вышел на Малую Морскую, поймал извозчика и велел везти на Гороховую.

Амалия Карловна, его домовладелица, уже спала – в коридоре горела только одна керосиновая лампа, отбрасывая желтый круг на половик. На столике у двери Воронова стояла тарелка, накрытая салфеткой, и записка: «Герр Воронов, я оставила вам ужин. Вы опять не ели. А.Ш.».

Под салфеткой оказались два пирожка с капустой и кусок холодной телятины. Воронов вздохнул – он был сыт после «Лейнера», но убрать тарелку не убрал, чтобы не обижать старую немку.

Он вошел в свою квартиру, запер дверь на засов, повесил шинель на вешалку. Тишина встретила его густым, осязаемым молчанием. Три комнаты, которые он снимал, были слишком велики для одного человека, но Воронов привык к этой пустоте. Кабинет – самый большой, с письменным столом у окна, выходящего во двор. Спальня – узкая, с железной кроватью и тумбочкой, на которой всегда лежал заряженный револьвер. И третья комната – та, что когда-то должна была стать детской, а теперь стояла запертая, с мебелью, накрытой простынями.

Он не заходил туда уже три года.

Воронов прошел в кабинет, зажег керосиновую лампу. Пламя дрогнуло, озарив знакомые предметы: письменный стол, заваленный бумагами, стопки «Правительственного вестника» и «Голоса», шкаф с книгами, на полке – отцовская амбарная книга с вырезками. Он машинально провел пальцами по кожаному переплету, потом отдернул руку. Не сейчас.

Он сел в кресло, с наслаждением вытянул ноги, потер правое плечо. Рана ныла – к перемене погоды, как всегда. На столе стоял остывший самовар. Амалия Карловна, по своей привычке, залила его с вечера. Воронов налил себе стакан чаю – жидкого, давно заваренного, но все равно живительного.

Потом он вспомнил, что не брал сегодняшних газет. Масленников обычно оставлял их на столе. И правда – под папкой с делами лежала стопка: «Новое время», «Биржевые ведомости», «Голос».

Он взял верхнюю – «Новое время» за 15 декабря 1879 года – и развернул, поднося ближе к лампе.

Он не искал ничего конкретного. Просто привычка – перед сном просматривать газеты, чтобы быть в курсе городских слухов. Газеты 1879 года были полны тревожных вестей: покушения, аресты, прокламации, манифесты. Цензура душила каждое слово, но между строк читалось напряжение, которое висело в воздухе столицы.

Воронов пробежал глазами передовицу о положении дел на Балканах, перелистнул на страницу городской хроники. Вот – кража со взломом на Литейном, вот – самоубийство купеческого сына, вот – пожар на Васильевском.

И вдруг рука его замерла.

Маленькая заметка, внизу страницы, почти у самого сгиба. Без заголовка, без подписи. Просто несколько строк, набранных убористым шрифтом.

*«Вчера в одном из заведений на Невском проспекте был замечен господин, имеющий поразительное сходство с особой императорской фамилии. Господин, назвавшийся провинциальным помещиком, вел себя шумно, отпускал нелестные замечания о действиях правительства и вообще держал себя крайне вызывающе. По дошедшим до нас сведениям, в настоящее время личность его устанавливается. Полиция не подтверждает, но и не опровергает слухов о том, что данный субъект может быть причастен к известным кружкам, сеющим смуту в Отечестве» *.

Воронов перечитал заметку трижды.