Владимир Кожедеев – Дела — загадки детектива Василия Всеволожского (страница 6)

— Ваше сиятельство, — Василий обратился к Максиму подчёркнуто официально, надеясь, что титул остудит его пыл, — я понимаю ваше волнение, но давайте разойдёмся по углам. Вы — в свою комнату, я — в кабинет. А утром, с ясной головой, продолжим разговор.

— Не лезьте! — Максим обернулся к нему. В его глазах плескалось что-то дикое, отчаянное — смесь стыда и ненависти. — Вы — наёмная ищейка! Мать платит вам — вы и лаете в её сторону! А на самом деле вы никто! Из грязи вылезли, в грязи и останетесь!

Василий промолчал. Он давно научился не реагировать на оскорбления. Но внутри что-то неприятно кольнуло — не потому, что слова Максима были обидны, а потому, что в них была доля правды. Из грязи. Из Коломны. Из полуподвала, где он ночевал в детстве рядом с пьяным отцом.

— Прекрати немедленно! — Елена Всеволодовна сделала шаг к сыну. — Ты не смеешь так говорить с человеком, который пытается нам помочь!

— Помочь? — Максим захохотал — жутко, истерично. — А может, он пришёл не помогать? Может, его нанял дядя Сергей, чтобы найти бумаги и доказать, что я — не наследник? Что я — никто! Подкидыш! Найдёныш!

И тут Елена Всеволодовна сделала то, чего Василий от неё не ожидал. Она размахнулась и ударила сына. Звонко. По щеке. С такой силой, что он пошатнулся.

— Вон из комнаты! — закричала она. — Вон, пока я не позвала людей!

Максим уставился на мать — ошарашенно, с обидой, которая была страшнее любой злости. Потом повернулся и пошёл к двери, шатаясь, цепляясь за косяки. В дверях он столкнулся с Ольгой. Та стояла на пороге, прямая, чёрная, как траурная свеча, и смотрела на молодого человека долгим, странным взглядом.

Василий заметил этот взгляд. И замер.

В нём не было ни почтительности, ни привычной служебной отстранённости. В нём было что-то иное — материнское, болезненное, полное одновременно и любви, и вины. Словно Ольга смотрела на собственного сына, которого не имела права называть своим.

— Ольга, — позвал Василий, когда Елена Всеволодовна выбежала за Максимом в коридор. — Останьтесь.

Она вошла, бесшумно закрыла за собой дверь.

— Вы давно в этом доме? — спросил он, указывая на кресло напротив.

— Двадцать пять лет, — ответила Ольга, не садясь. — Я здесь родилась. Моя мать служила ещё Петру Алексеевичу, а бабка моя была при Анастасии — нянькой.

— И вы знаете историю убийства?

— Знаю. — Её глаза потемнели, стали цвета мокрого асфальта. — Анастасию Петровну убили в саду, у окна кабинета. У неё в руках был ключ. Маленький, серебряный, с инициалами. Ключ от шкатулки. Той самой, что пропала теперь.

— От какой шкатулки? — Василий подавил желание вскочить. — Вы знаете эту шкатулку?

— Её сделали сто лет назад для Анастасии. Подарок жениха. В ней хранили письма и… доказательства. Чего — я не знаю. Но старые люди говорят, что в той шкатулке была правда. О ребёнке, о котором никто не говорил вслух. О ребёнке, который родился уже после её смерти. Его украли, спрятали, воспитали в тайне. И он вырос. И у него были дети.

— Ольга, — Василий посмотрел ей прямо в глаза. — Кто вы на самом деле? И почему смотрите на Максима так, словно он — ваш?

Она молчала долго. Так долго, что Василий уже решил: не ответит. Потом медленно, очень медленно, подошла к окну и коснулась стекла пальцем.

— Тот ключ, серебряный, с инициалами, — сказала она не оборачиваясь, — нашли через пятьдесят лет. В стенке этого дома. Замурованный. Там была ниша, выложенная кирпичом. Ключ лежал в ней, как в гробу.

— Чьи инициалы?

Ольга повернулась. И Василий увидел на её лице то, что редко видишь у живых людей: абсолютную, бесповоротную решимость.

— П. Д. Павел Дементьев, — прошептала она. — Тот самый, которого обвинили. Который утонул. Но он не утонул. Он жил. Долго. И его потомки живы до сих пор. Один из них стоит сейчас в этой комнате.

И она посмотрела на него. Не отрываясь. С вызовом.

Василий медленно поднялся.

— Вы? — переспросил он, хотя ответ уже знал.

— Моя прабабка была дочерью Павла Дементьева и Анастасии Хованской. Той самой, которую убили. — Ольга говорила ровно, без пафоса, как о погоде. — Родилась через месяц после смерти матери. Её спрятали родственники отца, вырастили в Петербурге, в бедности. Дали фамилию мужа — Всеволожской. Она вышла замуж за человека из низшего сословия. Родила дочь. Та родила меня. А я родила… — Она запнулась. Впервые за весь разговор её голос дрогнул.

— Кого? — спросил Василий, хотя догадка уже обожгла его, как ударом тока.

— Максима, — сказала Ольга. — Я родила Максима. От покойного Алексея Ивановича Хованского. Елена Всеволодовна не могла иметь детей. Она сделала всё, чтобы я отдала ей сына. Забрала его у меня сразу после родов. А меня оставила прислугой — чтобы я всегда была рядом, но всегда — на своём месте.

Василий сел обратно в кресло. Ноги не держали его.

— А Максим знает? — спросил он.

— Нет, — ответила Ольга. — И никогда не узнает. Потому что, если узнает — убьёт. Её. Или себя. Или меня. А я хочу, чтобы он жил. Даже не зная правды.

— Тогда зачем вы мне рассказали?

Ольга посмотрела на залитое дождём окно. На стекле проступали символы — звезда, древо, молния, узел. Те самые, что сто лет назад нарисовал кто-то, пытаясь предупредить или проклясть.

— Затем, — прошептала она, — что тень на старинном стекле — это я. Или не я. Или мы все. Вы её уже видели, господин детектив. И ещё увидите. Потому что правда, которую я вам сказала, — ещё не вся правда. Есть вторая тайна. Страшнее первой. И она лежит в пропавшей шкатулке.

За окном ударил гром. Сентябрьский, низкий, не ко времени. И в его раскате Василию почудился смех — старческий, злой, торжествующий.

Смех дома, который хранил тайны дольше, чем любой человек способен хранить жизнь.

Глава 5. Первая улика

Наутро дождь кончился. Не так, как это бывает в Петербурге — когда тучи рассеиваются за час и выглядывает бледное, больное солнце, — а медленно, с неохотой, будто небо сжимало мокрые пальцы над усадьбой, боясь выпустить её из своей власти. Василий вышел на крыльцо в пятом часу, когда ещё только начинало сереть, и первым делом оглядел сад.

Ночь сделала своё дело: ветки кустов пригнулись к земле, трава полегла, листья прибило к дорожкам, превратив аллеи в жёлто-бурое месиво. Но не это привлекло его внимание. А то, что под окном кабинета — там, где, по словам Ольги, сто лет назад нашли тело Анастасии Хованской — земля была взрыхлена. Свежая работа. Не вчерашняя и не позавчерашняя, а сегодняшняя: влажные комья глины ещё не успели подсохнуть, края ямки не обвалились, а в нескольких местах виднелись чёткие отпечатки сапог — глубокие, с крупным протектором, каких не носят ни барыни, ни прислуга.

Василий присел на корточки, не касаясь земли руками. Следы вели от окна — туда, к зарослям сирени, а оттуда — к чёрному ходу дома. Значит, копал не чужой. Свой. Кто-то, кто хорошо знал и дом, и сад, и — главное — место старого преступления.

«Или место, где что-то спрятано», — подумал он.

Пальцы нащупали в кармане пальто лупу, но он не стал её доставать. Сначала — осмотр. Потом — детали.

Он опустился на колени — пальто жалко, но что поделаешь, не в первый раз — и начал осторожно разгребать рыхлую землю. Она поддавалась легко, почти ласково, будто кто-то уже проделал эту работу до него и только присыпал сверху тонким слоем. На глубине двух-трёх вершков пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Василий замер, потом — медленно, стараясь не повредить находку — обнажил предмет.

Ключ.

Старый, чугунный, с круглой головкой. Чугун заржавел так, что в некоторых местах отошёл слоями, как старая краска. Но на головке — там, где когда-то была гравировка, — ещё можно было разобрать буквы. Василий поднёс ключ к глазам. Стёртые, но читаемые инициалы:

А.Х.

Анастасия Хованская.

Он повертел ключ в руке, изучая со всех сторон. Обычный дверной ключ — массивный, старинной работы, с бородкой, которая могла подойти разве что к замку прошлого века. На одной стороне бородки — едва заметный скол. На другой — следы пайки, будто ключ когда-то ломали, а потом чинили. Или, наоборот, специально изменяли, чтобы он подходил не к одному, а к двум замкам.

Сзади раздался шорох — сухой, осторожный, как шорох мыши в подполе. Василий не обернулся, только насторожил слух.

— Что вы нашли?

Голос принадлежал Игорю. Садовник стоял в трёх шагах, в руках — секатор. Слишком большой для обрезки — с лезвием в четверть аршина, такой способен перерубить не только ветку, но и человеческую руку. Одет он был в тот же стёганый ватник и картуз, что вчера, но сапоги — другие, грубые кирзовые, ещё с вечера. И на них — свежая глина, тёмная, жирная, точно такая же, как у окна кабинета.

— Ключ, — спокойно ответил Василий, поднимаясь во весь рост. Он не спрятал находку — наоборот, держал её на виду, будто приглашая садовника рассмотреть. — А вы что здесь делали вчера ночью, Игорь? Сад копали?

Садовник дёрнулся — всего на мгновение, но Василий успел заметить, как его правый глаз, который казался меньше левого, задрожал мелкой, нервной дрожью.

— Ничего, — слишком быстро ответил тот. — Спал. В своей каморке. Собаки лаяли — слышал. А больше ничего.

— В сапогах, перепачканных той же землёй, что у этого окна? — Василий кивнул на ноги садовника. — Вы копали здесь, Игорь. Не отпирайтесь. Следы ваши — от кабинета до чёрного хода. Зачем? Что вы искали?