Владимир Кожедеев – Дела — загадки детектива Василия Всеволожского (страница 5)

— Вы рано, — заметила она, не поднимая глаз.

— Привычка. — Василий взял с подноса бутерброд с ветчиной и откусил — хлеб оказался чёрствым, а ветчина пахла коптильней, будто её заготовили ещё прошлой зимой. — Сегодня мне нужно в город. В архив.

— Зачем? — Елена Всеволодовна отложила газету. Взгляд её был настороженным, как у кошки, почуявшей чужого на своей территории.

— Хочу узнать историю этого дома. Ту, которая не лежит на поверхности. Вы говорили об убийстве дочери Хованского. Но не назвали имени. А без имени — как без ключа.

— Анастасия, — тихо сказала Елена. — Её звали Анастасия. Ей было девятнадцать. Убили в саду, в два часа ночи, накануне её свадьбы.

— С кем?

— С молодым человеком из Петербурга. Не из нашего круга. Отец был против, но она настояла. А потом…

— Что потом?

— Потом её нашли с ножом в груди. А жених исчез. Его искали, но так и не нашли. А через год объявился — в Петербурге, женатый на другой. Следствие закрыли за отсутствием состава преступления.

Василий допил кофе. Горький, жидкий, с примесью цикория — здесь экономили на всём, даже на еде.

— Вы верите в призраков, Елена Всеволодовна?

Вопрос застал её врасплох. Она поморщилась, как от зубной боли.

— Я верю в то, что вижу. А видела я эту тень. И не один раз. Она появляется у окна кабинета в ночь на третье сентября. Каждый год. В ту самую ночь, когда убили Анастасию. И в этом году… шкатулка пропала именно в эту ночь. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Что призрак украл бриллианты? — Василий усмехнулся. — Простите, но я человек земной. Призраки не крадут. Призраки — это совесть. Или страх. Или память. А крадут всегда живые.

— Тогда ищите живых, — отрезала Елена Всеволодовна, поднимаясь из-за стола. — А я поеду в церковь. Сегодня поминальный день.

Она вышла, оставив Василия одного среди пустых стульев и грязных тарелок. На стене, над буфетом, висел портрет пожилого мужчины с орденами на фраке. «Пётр Алексеевич Хованский. 1775–1842» — гласила медная табличка. Основатель усадьбы. Масон. Человек, построивший этот дом на костях.

Василий долго смотрел на портрет. Что-то в лице старика было неуловимо знакомым — не черты, нет, а выражение. Та же складка у губ, что и у Максима. Та же глубокая морщина между бровей, что и у Елены Всеволодовны.

«Странно, — подумал он. — Максим — не родной сын? Но похож на прадеда. Тогда в чём же тайна?»

Дорога до города заняла около часа. Василий нанял в усадьбе ту же подводу, что вчера, — кучера звали Ефимом, он был нем как рыба и, казалось, спал с открытыми глазами. Город, уездный центр Н., встретил сыщика привычной провинциальной суетой: бабы с корзинами, купцы в картузах, городовой у базарной площади, скучающий в ожидании взятки. Здание архива — двухэтажный особняк с колоннами — ютилось между присутственными местами и духовной семинарией.

Внутри пахло мышами, плесенью и вековой пылью. Высокие шкафы с делами уходили к потолку, и чтобы достать верхние полки, служители пользовались шаткой лестницей на колёсиках.

Старый чиновник с золотым пенсне и лицом, похожим на печёное яблоко, — в ведомости он значился как «губернский секретарь Модест Ипатьевич Клюкин» — встретил Василия без энтузиазма, но после предъявления удостоверения (выданного в сыскном отделении Петербурга, с водяными знаками и подписью самого пристава Шредера) сменил гнев на милость.

— Хованские? — переспросил он, ковыряя в ухе длинным костяным пальцем. — А на что вам сдались Хованские? Вымерли почти все. Остался один Сергей Иванович, но он, говорят, проживает в Петербурге, а имение сдаёт в аренду.

— Не совсем, — ответил Василий. — В усадьбе живёт вдова его брата. Елена Всеволодовна. Меня интересует история дела об убийстве Анастасии Хованской. 1812 год.

Клюкин поднял брови и вдруг оживился — видимо, любопытство победило чиновную лень.

— Анастасия Петровна? — переспросил он. — Та самая, которую у садовой стены нашли? О, это было громкое дело. Весь губернский суд полгода заседал. Свидетелей допросили сорок три души. А толку — никакого.

— Почему?

— А потому, — Клюкин понизил голос, словно стены архива могли подслушать, — что убийца был свой. В доме. И все знали — кто. Но доказать не могли. А потом он умер — и дело закрыли.

— Кто умер?

— Муж Анастасии. Тот самый, тайный жених. Его звали… — Клюкин зашуршал бумагами, отыскивая нужную папку. — Ах да. Павел Дементьев. Мещанин из Коломны. Торговец тканями. Пётр Алексеевич, отец Анастасии, был против брака, но девица настояла. Сбежала с ним, обвенчались тайно в сельской церкви, а через три дня её убили. Дементьева арестовали, но через год выпустили — не хватило улик. А ещё через год Дементьев утонул в Неве. Якобы случайно. Но ходили слухи, что его столкнул с набережной кто-то из Хованских.

Василий взял папку. Бумаги пахли временем — кислым, удушливым, почти живым. Он перелистывал страницы, вчитываясь в косые строки, написанные канцелярским почерком. Протоколы допросов. Описания места происшествия. Показания свидетелей.

— Вот, — Клюкин ткнул пожелтевшим пальцем в один из листов. — «Происшествие в имении Хованских: злодейское убийство девицы Анастасии Хованской, дочери надворного советника. Тело найдено в саду близ окна кабинета. На стекле — неизвестные знаки».

Василий перелистнул страницу. Следом шло ещё одно объявление — мелким шрифтом, почти неразличимым из-за выцветших чернил: «Надворный советник Хованский предлагает вознаграждение в пять тысяч рублей за сведения об убийцах. Особое внимание — знакам на стекле».

— И что, не нашли? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Как не нашли? — Клюкин поднял брови. — Нашли. Через год. Дементьева и нашли. Но выпустили за недостатком улик. А потом он утонул — и дело закрыли. Денег никто не получил.

— А знаки? Те самые, на стекле?

— А знаки так и остались загадкой. — Клюкин пожал плечами, и его костлявые лопатки заходили под сюртуком, словно крылья. — Может, масоны, может, бесы. А может, просто выдумки. Бабы завсегда привидениями пугают, когда совесть нечиста.

Василий перелистнул ещё несколько страниц. И вдруг увидел то, что заставило его сердце биться чаще. Приложение к делу — рисунок. Грубый, карандашный, с пометкой «следы на стекле, скопированные приставом Леонтьевым». И на рисунке — те же символы. Перевёрнутая звезда. Древо с тремя корнями. Молния в круге. Тройной узел.

Те же. Точь-в-точь.

— Можно мне это? — спросил он, указывая на рисунок.

— Что вы, что вы! — Клюкин испуганно замахал руками. — Архивное дело! Не положено. Но… — он замялся, бросил взгляд на дверь, убедился, что за ней никого нет, — снимите копию. Я отвернусь. А вы — на память.

Василий вынул из кармана карандаш и блокнот — тот самый, сафьяновый, с петёрбургским тиснением на обложке. Быстро, стараясь не шуршать, срисовал символы. Потом спросил:

— Модест Ипатьевич, а что было после смерти Дементьева? Имение перешло к Петру Алексеевичу? А потом — к кому?

— К сыну, Сергею Петровичу. А после его смерти — к внуку, Ивану Сергеевичу. А уж потом — к Сергею Ивановичу и… как его… к брату? Ах да, к Алексею Ивановичу. Отцу Максима. Но тот умер скоропостижно. И теперь — Елена Всеволодовна как вдова, и Сергей Иванович как брат покойного. Только Сергей Иванович живёт в Петербурге, а сюда наезжает редко.

— А линия Дементьева? У него были дети?

Клюкин замер. Потом медленно, очень медленно повернулся к Василию. В глазах его было что-то — не испуг, но близко к тому.

— Откуда вы знаете? — спросил он шёпотом.

— Догадался, — ответил Василий. — Если Анастасия успела обвенчаться, то теоретически могла быть беременна. И ребёнок мог выжить. И у этого ребёнка — а значит, у потомков Дементьева — могли быть права на наследство. Права, которые кто-то хотел бы скрыть. Например, подделав завещание. Или — украв шкатулку.

Чиновник побледнел. Схватил папку, прижал к груди.

— Уходите, — сказал он. — Уходите сейчас. Я ничего не знаю. Ничего! И вы меня не спрашивали.

Василий вышел на крыльцо архива. Дождь начинался снова — мелкий, колючий, как булавки. Он поднял воротник пальто и зашагал к подводе, ожидавшей у ограды.

«Ребёнок, — думал он. — Ребёнок, которого не было в официальных бумагах. Ребёнок, который мог бы вырасти и вернуться в этот дом. Через сто лет. Или — его внуки».

В усадьбу он вернулся к вечеру. Дождь усилился, превратив просёлок в месиво из глины и конского навоза. Промокший до нитки, Василий вошёл в дом и сразу услышал крики — из гостиной.

Голос Максима, пьяного в стельку (от него несло за версту — сивухой, потом и ещё чем-то сладковатым, напоминавшим портвейн), гремел на весь коридор:

— Ты всегда скрывала! Кто мой отец? Почему я не похож на Хованских? Почему у меня нет ни одной их черты? Ни подбородка, ни носа, ничего! Я как выродок в этом доме!

— Прекрати! — Голос Елены Всеволодовны был тонок и дрожал, как натянутая струна. — Ты пьян! Иди в свою комнату, проспись, а утром мы поговорим.

— Мы поговорим сейчас! — Максим что-то опрокинул — видимо, стул. — Ты не дала мне денег на расчёт с Лизой! Она теперь пойдёт к судье, подаст на алименты! А если она расскажет про шкатулку? Ты подумала об этом?

Василий вошёл в гостиную. Картина была неприглядной: Максим, краснолицый, с растрёпанными волосами, стоял посреди комнаты, размахивая пустой бутылкой. Елена Всеволодовна, бледная как полотно, жалось к стене, закрывая лицо ладонями. На полу — осколки вазы, разлитый чай, кусок пирога, растоптанный каблуком.