Владимир Кожедеев – Дела — загадки детектива Василия Всеволожского (страница 8)

— Откуда вы знаете? — спросил Игорь, не поднимая глаз.

— Дорога от станции до усадьбы — единственная. В ту ночь никто не проходил, потому что за день до этого размыло мост через ручей. Ефим, ваш кучер, подтвердил. Он пытался проехать в ночь убийства — не смог. Так что либо вор — свой, либо он умеет летать.

Никто не улыбнулся.

— Начнём с вас, Максим Сергеевич, — Василий остановился напротив молодого человека. — Вы сказали, что в ночь пропажи были в городе у приятелей. Играли в карты до двух часов ночи. Назовите их.

Максим открыл глаза. В них была усталость — глубокая, вековая, какая бывает у стариков, а не у двадцатипятилетних.

— Сергей Львов, — произнёс он, словно выдавливая из себя зуб. — И Дмитрий Белоголовцев. Мы играли в преферанс. Я проиграл. Сильно.

— В карты? — Василий достал блокнот, раскрыл на нужной странице, провёл пальцем по своим вчерашним пометкам. — Интересно. А я был в городе вчера. Наводил справки. Сергей Львов, как мне сказали, уехал в Москву за неделю до пропажи. А Дмитрий Белоголовцев лежал в больнице с воспалением лёгких — и, говорят, совсем плох. Выходит, вы играли с призраками?

Максим побледнел. Побледнел так, что его щетина стала казаться чёрной на белом фоне.

— Я… я ошибся, — выдавил он, отводя взгляд. — Это были другие.

— Другие? — Василий не повышал голоса, наоборот — говорил тише, ласковее, что всегда пугало подследственных больше крика. — Отлично. Назовите их фамилии.

— Не помню.

— Не помните? — Василий закрыл блокнот, сунул в карман. — Вы проиграли крупную сумму — сколько? Три тысячи? Пять? И не помните, кому?

— Я не помню имён! — взорвался Максим, вскакивая с кресла. — Мы встретились в ресторане «Метрополь», пили, потом поехали в гостиницу, там и играли. Я был пьян! Очень пьян! А наутро проснулся в номере один, денег не было, и даже визитной карточки никто не оставил. Какое вам ещё нужно алиби?

— То, которое можно проверить, — спокойно ответил Василий. — Служащие «Метрополя» вас не помнят. Я звонил оттуда вчера. И в гостинице «Московская» вас тоже не видели. Вы были в городе, Максим Сергеевич, или вы лжёте?

Максим опустился обратно в кресло, как подкошенный. Взял стакан с водой, выпил залпом, поставил так, что стекло звякнуло.

— Я был здесь, — сказал он тихо. — В саду. Гулял. Не спалось. Но я не заходил в кабинет! Клянусь! Я только ходил по дорожкам, курил, думал. Письмо от Лизы… вы его видели. Оно меня доконало. Я не мог спать.

— Кто-нибудь вас видел?

Максим поднял голову. Взгляд его упал на Игоря — садовник стоял у двери, низко опустив голову, и его картуз, который он продолжал мять, превратился в бесформенный ком тряпья.

— Игорь видел! — выкрикнул Максим, ткнув в садовника пальцем. — Он тоже был в саду. Я его видел у старой липы. Он что-то делал под деревом — копал, кажется. Я окликнул, но он не ответил. Испугался и ушёл.

— Врёте, — прошипел Игорь, поднимая голову. В его оспенном лице, обычно бесстрастном, проступило что-то звериное. — Я вас не видел. Ни у какой старой липы. И вообще, я работал в дальнем конце сада, у пруда. Откуда мне знать, где вы шатались со своей тоской?

Василий перевёл взгляд на садовника:

— Вы, Игорь, вчера сказали, что спали. Сказали: «Спал, собаки лаяли, больше ничего». А сегодня вы говорите, что работали в дальнем конце сада. Как это понимать?

Игорь набычился, сжал картуз в кулаке.

— Я работал до полуночи. Обрезал яблони, готовил их к зиме. А после спал. Часов до двух меня в саду не было. Следы мои, которыми вы тычете, — от той работы. А не от грабежа.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы были в саду до полуночи?

— Ольга, — неожиданно сказал садовник. — Она выходила на крыльцо. Около часу. Я видел её тень в свете луны. Длинную такую, прямую. Она стояла и смотрела в мою сторону. Я даже рукой помахал — не ответила. Ушла в дом.

Все взгляды обратились к экономке. Ольга стояла неподвижно, как деревянная кукла — ни мускул на лице не дрогнул. Только пальцы, сложенные на животе, сжались в замок — тот самый, который Василий уже заметил при первой встрече.

— Я была в своей комнате, — произнесла она ледяным, почти механическим тоном. — После одиннадцати я не выхожу. Кому-то могло показаться. Тени бывают обманчивы. Особенно при луне.

— Вы врёте! — вмешалась Елена Всеволодовна, не выдержав. Она сделала шаг вперёд, и пламя камина отразилось в её глазах двумя маленькими факелами. — Я сама видела вас ночью. Возле кабинета! Выходила из спальни попить воды и увидела в окно коридора — вы шли к кабинету. Я не обозналась!

Тишина стала плотной, как вода в пруду. Слышно было, как потрескивают поленья и где-то в глубине дома скрипит половица под чьей-то осторожной ногой.

— Зачем вы ходили к кабинету, Ольга? — спросил Василий тихо, почти ласково.

— Я не ходила, — ответила экономка, и голос её был ровен, как струна. — Елена Всеволодовна обозналась. Или намеренно лжёт.

— Как вы смеете! — воскликнула хозяйка, и румянец выступил на её щеках поверх румян — живой, настоящий, от гнева.

— А вы как смеете подозревать меня? — Ольга впервые повысила голос. В нём зазвенело что-то — не истерика, нет, а многолетняя, копившаяся годами обида. — Я служу этому дому двадцать пять лет! Я знаю каждый угол, каждый подпол, каждую половицу, которая скрипит! Моя мать служила здесь, моя бабка родилась в этой усадьбе! А вы, Елена Всеволодовна, — пришлая! Выкупили имение за бесценок, когда Хованские разорились, потому что умеете считать деньги, а не потому, что любите эту землю! Вам ли не знать, что здесь не всё чисто? Что за стенами этого дома — тайны, которые страшнее ваших бриллиантов?

Елена Всеволодовна побелела как мел. Даже губы потеряли цвет.

— Вон из моего дома! — закричала она, указывая на дверь дрожащей рукой. — Сию же минуту! Чтобы духу твоего не было!

— Я уйду, — Ольга выпрямилась ещё больше, расправила плечи, и в этот миг в ней проступило то, что обычно скрывалось под маской прислуги — достоинство, почти царственное. — Я уйду. Но помяните мои слова, Елена Всеволодовна: шкатулка найдётся там, где вы её спрятали. Или тайна Хованских сожжёт этот дом дотла. А может быть, и вас вместе с ним.

Она развернулась и вышла. Не быстро, не медленно — с тем особым достоинством, которое даётся только тем, кто потерял всё и ничего не боится.

Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла в люстрах. Картины на стенах качнулись. Где-то наверху, в одной из спален, что-то упало и разбилось — может быть, ваза, а может быть, чья-то надежда.

Некоторое время никто не произносил ни слова.

— Она… она не должна была так, — пробормотал Максим, глядя на дверь. В его голосе было что-то странное — не гнев, не стыд, а скорее растерянность, как у человека, который только что узнал, что его нянька была королевой.

— Должна или нет, — сухо сказала Елена Всеволодовна, — но она ушла. И хорошо. Лишний подозреваемый.

— Или не лишний, — возразил Василий. Он подошёл к окну, посмотрел на сад. Ольги там уже не было — только мелькнула чёрная тень у ограды, и исчезла. — Елена Всеволодовна, вы уверены, что видели именно её? В ту ночь, у кабинета?

— Абсолютно. — Хозяйка говорила твёрдо, но Василий заметил: она снова крутит перстень на пальце. — Она была в чёрном платье. Луна светила ярко. Я узнала бы эту фигуру из тысячи.

— А вы, Максим? — Василий обернулся к молодому человеку. — Вы сказали, что видели Игоря у старой липы. Что он делал?

— Копал, — ответил Максим, поморщившись, словно воспоминание причиняло ему боль. — Я не разглядел — что именно. Но яму, небольшую. И закапывал что-то. Или выкапывал.

— Почему вы не спросили его тогда же?

— А зачем? — Максим пожал плечами. — Садовник всегда копает. Это его работа.

— Ночью?

— У него бессонница, — вставил Игорь, и в его голосе послышалась обида. — Я вам говорил: я работаю, когда не спится. А вы всё равно мне не верите.

Василий молчал. Он смотрел на трёх людей перед собой — на хозяйку, на её сына, на садовника. И на месте четвёртой, которая только что хлопнула дверью и ушла в неизвестность.

— У вас у всех, — сказал он наконец, — алиби, которые не складываются. Максим врёт про город, Игорь путается в показаниях, Ольга отрицает очевидное, а вы, Елена Всеволодовна, — вы уверяете, что спали, но видели экономку у кабинета. Это значит, что вы тоже не спали. Почему?

— Я выходила за водой, — ответила хозяйка, не моргнув глазом. — Я уже говорила.

— За водой на второй этаж, где есть графин, а спустились на первый, где кабинет? — Василий покачал головой. — Не складывается.

— Я спустилась, потому что мне показалось, что я слышала шаги, — выкрикнула Елена Всеволодовна. — Я испугалась! Вот и всё!

— Шаги кого?

— Не знаю! Мёртвого, наверное! — Она заломила руки. — Господин Всеволожский, я наняла вас, чтобы вы нашли шкатулку, а не допрашивали меня, словно я преступница!

— В этом доме, — тихо сказал Василий, — преступны все. Вопрос только — в какой степени.

Он повернулся и вышел из гостиной, оставив их втроём. В коридоре, на полу, лежал клочок бумаги — выпал из кармана, когда он доставал платок. Василий поднял его и замер.

Это был не его листок.

Чистый, плотный, с водяными знаками — такая бумага продавалась в Петербурге, в лучших магазинах, по рублю за лист. И на нём — карандашом, торопливо, но разборчиво: