Владимир Кожедеев – Дела — загадки детектива Василия Всеволожского (страница 3)

— Вернулся сегодня утром, на рассвете. — В голосе Елены проскользнуло что-то похожее на страх — не тот холодный, рассчитанный ужас, который она демонстрировала гостям, а настоящий, материнский, от которого немеют пальцы. — Он… он не в духе. Предупреждаю. Вчера узнал, что невеста его, Лизавета из Тамбова, прислала письмо с разрывом. Денег требует за молчание. Девица оказалась… нехорошая. Максим запил. А когда он пьёт, лучше к нему не подходить.

— Это вам решать, — сказал Василий. — Но если он украл шкатулку — а я не утверждаю, что украл, — то каждый час промедления работает против него. И против вас.

— Я понимаю. — Елена Всеволодовна вздохнула, и в этом вздохе сдулась вся её многолетняя выдержка, все вечера в одиночестве, все слёзы, выплаканные в подушку, чтобы горничные не слышали. — Пойдёмте. Только… ради бога, не давите на него слишком сильно. Он мой сын. Единственный.

Они вышли из кабинета. Коридор был длинный, с высокими закопчёнными потолками. Портреты предков смотрели с осуждением: Хованские с бакенбардами, Морозовы с бритым подбородками, одна старая княгиня в кружевном чепце, похожая на пересушенную розу. У лестницы на второй этаж Василий заметил дверь, запертую на тяжёлый висячий замок.

— А туда? — спросил он. — Что там?

— Библиотека покойного мужа, — ответила Елена Всеволодовна, даже не обернувшись. — Закрыта с его смерти. Ключ утерян.

— Утерян или спрятан?

— Какая разница? — Она ускорила шаг. — Там мыши и пыль. Сын моего мужа от первого брака — Сергей Иванович, вы его видели — хотел разобрать книги, но я не позволила. Пусть всё остаётся как есть. У каждого свои тайны, господин Всеволожский.

Они поднялись по лестнице. Второй этаж пах иначе — ладаном, старыми коврами и ещё чем-то, напоминавшим больничную аптеку. У одной из дверей, обитой тёмно-синим сукном, Елена Всеволодовна постучала.

— Максим! Открой! К тебе пришли.

Тишина. Потом — глухой удар, словно что-то упало на пол. Потом — шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник молодой человек.

Он был красив той особой, болезненной красотой, которая у петербургских юношей сменяется либо ранней могилой, либо глубокой философией. Тёмные кудри, бледное лицо с тонкими, почти женскими чертами, глубоко запавшие глаза, окружённые синевой. От него пахло перегаром, дешёвым табаком и ещё чем-то горьким — может быть, полынью, а может быть, отчаянием.

— Мама, — сказал он хрипло. — Я просил не беспокоить.

— Это сыщик, Максим. Он поможет нам найти шкатулку.

— Шкатулку? — Максим усмехнулся, и в этой усмешке было столько желчи, что Василий невольно вспомнил своего отца — того самого, спившегося почтового чиновника, который точно так же усмехался, когда ему предлагали «помочь». — Ах да, шкатулка. С фамильным золотом. С бриллиантами. И с завещанием, которое перекроит всю нашу никчёмную жизнь.

Он перевёл взгляд на Василия. Изучил его лицо — спокойное, с родинкой, с тем особенным выражением, которое бывает у людей, переживших унижение и выживших.

— Заходите, господин сыщик, — сказал Максим, отступая в полумрак комнаты. — Заходите и наслаждайтесь. Вы попали в настоящий театр. Здесь играют все, и каждый — свою роль. А шкатулка — просто реквизит.

Он засмеялся — коротко, зло, и в этом смехе послышалось что-то от того сладковатого запаха, которым был пропитан кабинет внизу.

Василий перешагнул порог. В комнате было темно, шторы задёрнуты, горела одна керосиновая лампа. На столе — недопитая бутылка коньяка «Шустовъ» и развёрнутое письмо на розовой бумаге, похожее на засохшую рану.

Он сел на стул, который Максим подвинул носком сапога, и подумал: «Ещё одна роль. Ещё одна ложь. Вопрос только — чья».

Лес за окном шелестел листвой, и в этом шелесте мерещились шаги.

Глава 3. Первые подозреваемые

Максим Морозов оказался молодым человеком лет двадцати пяти, с нервным лицом и руками, которые постоянно что-то теребили — то пуговицу, то край стола, то собственный ремень. В этой комнате, затянутой пыльным плюшем, с зашторенными окнами, даже воздух казался больным — смесь вчерашнего табака, не выветрившегося коньяка и той особой, липкой тоски, которая поселяется в жилищах людей, переставших верить в собственное завтра.

Василий сел на стул, который Максим подвинул носком сапога, и первым делом оглядел стол. Бутылка коньяка «Шустовъ» — недопитая, но этикетка свежая, значит, куплена в последние дни. Пепельница, полная окурков папирос «Беломор» — дешёвых, не по карману барину. Письмо на розовой бумаге, разорванное пополам, но потом склеенное — видимо, передумал уничтожать. Василий заметил несколько фраз, проступавших сквозь слепленные края: «…ты обещал, Максим, а теперь я жду ребёнка…», «…если не заплатишь три тысячи, напишу твоей матери…», «…я знаю про ту ночь, знаю про шкатулку…»

— Мать зря вас наняла, — бросил Максим вместо приветствия. Он не сел, ходил по комнате, заложив руки за спину. — Полиции хватило бы. У них опыт, связи, методы.

— Полиция ушла с пустыми руками, — заметил Василий, закрывая записную книжку. — Через два дня, подписав акт о «краже без взлома при неясных обстоятельствах». Пристав Зуев — человек старой школы: не любит, когда пропадают вещи в домах, где все друг друга знают. Он сказал вашей матушке дословно: «Ищите своих, барыня. Свои и украли». Так что я — последняя инстанция, Максим Сергеевич. Вы же читали газеты? Двенадцать раскрытых дел за полтора года. Двенадцать.

Максим остановился. Взглянул исподлобья — испуганно, но с примесью того мальчишеского любопытства, которое в иных обстоятельствах могло бы сойти за дружелюбие.

— Двенадцать? И все — в Петербурге?

— И в Петербурге, и окрестностях. — Василий не любил хвастаться, но в этом деле нужен был авторитет. Слишком многие врали. — Дело фон Дервиза о подлоге векселей слышали? Моё. А история с пропажей бриллиантов у княгини Щербатовой? Тоже моя. Княгиня потом прислала мне серебряный портсигар с вензелем. Я его, правда, не ношу — тяжелый.

Он говорил и одновременно следил за руками Максима. Те продолжали теребить ремень — дёргать пряжку, ослаблять, затягивать снова. Классический тик. Тик, который появляется у людей, оказавшихся под давлением. Исчезает, только когда они признаются. Или, когда лгут так искусно, что сами начинают верить в собственную ложь.

— А вы где были в ночь пропажи? — спросил Василий. Вопрос прозвучал буднично, как о погоде. — Третьего сентября, с вечера до утра.

Максим замер. На секунду — незаметную для непосвящённого, но сыщик с семилетним стажем разглядел, как расширились зрачки. Потом молодой человек рассмеялся — наигранно, громко, и в этом смехе послышалось что-то от того сладковатого запаха, которым был пропитан кабинет внизу.

— В городе, — бросил он, отворачиваясь к окну. — У приятелей. Хорошая компания, ресторан, девушки. Стандартный петербургский вечер. Денег, правда, потратил много — мать будет ругаться. Но зато повеселился.

— У каких приятелей? — Василий не повышал голоса. Говорил тихо, почти ласково — так разговаривают с испуганными детьми или с ранеными зверями. — Назовите фамилии. Имена. Адреса. Я проверю — у меня, знаете, есть связи в городском полицейском управлении. Бывшие коллеги не забывают.

Максим замялся. Слишком явно. Слишком долго для человека, который действительно провёл ночь в компании.

— Не помню фамилий, — выдавил он наконец. — Мы встретились случайно, в трактире на Лиговке. Выпили, поехали к одной девице. Адреса не знаю. Имён тоже. Бывает же такое, господин сыщик?

— Бывает, — согласился Василий. — Только обычно те, кто не помнит имён, помнят приметы. Рост, цвет волос, особые приметы. Шрам, например. Или хромота. А вы, Максим Сергеевич, не помните ничего. Почему?

— Потому что пил много! — взорвался молодой человек. Он резко обернулся, и в его глазах Василий увидел не только злость, но и страх — настоящий, животный, который невозможно сыграть. — Пил и забыл. Какое вам дело? Вы ищейка, вот и ищите! А если вам не нравится, как я отвечаю, — можете убираться в свой Петербург, к своим княгиням и портсигарам!

Он вскочил, опрокинув стул. Но Василий не шелохнулся. Сидел, сложив руки на коленях, и смотрел спокойно, как смотрит врач на пациента, у которого начинается припадок.

— Не помните фамилий, — повторил он, не обращая внимания на вспышку. — Не помните лиц. Не помните адресов. Но при этом — вот что интересно — ваши сапоги в грязи. Осенней. Свежей. А у нас, Максим Сергеевич, три дня не было дождя. Только вчера к вечеру, часов с семи, началась морось. И если вы были в городе — как вы объясните грязь на подошвах? В Петербурге мостовые, там лужи, но грязь — иная: серая, маслянистая, с примесью угольной пыли. А у вас — чёрная, жирная, с кусочками прелых листьев. Садовая. Усадебная. Вы ходили по саду вчера ночью.

Максим побледнел. Побледнел так, что веснушки, которых прежде Василий не замечал, проступили на лице яркими рыжими пятнами.

— Я… — начал он и запнулся. Потом выдохнул, сел на край кровати, опустил голову. — Я ходил. В сад. Около полуночи. Но не за шкатулкой.

— А за чем?

— Я хотел посмотреть, не бродят ли воры. Или кто. Я слышал шаги в доме. Ночью. Когда все спали. Кто-то ходил по коридору второго этажа. Медленно. Останавливался у каждой двери. Я выглянул — никого. Только тень на стекле внизу. На окне кабинета.