Владимир Кожедеев – Дела — загадки детектива Василия Всеволожского (страница 2)

Хованский сзади хмыкнул и, не прощаясь, вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.

Василий остался стоять у окна. На стекле — странное пятно ладони. В ушах — ссора, ещё не начавшаяся, но уже неизбежная. А впереди — девушка, которая рисует кладбища и говорит то, что видит.

В Петербурге, на Литейном, в его кабинете пахло кофе и воском для пола. Здесь пахло бедой.

Он пошёл в синюю гостиную, чувствуя спиной, как лес за окном делает ещё один шаг вперёд.

Глава 2. Странные символы

Кабинет оказался тесным, заставленным тяжёлой мебелью красного дерева — такие гарнитуры привозили из Петербурга в конце прошлого века, когда в усадьбах ещё не экономили на свечах и каминных поленьях. В воздухе пахло пылью, старым табаком (Хованский курил здесь, не спрашиваясь, Елена Всеволодовна уже махнула рукой) и ещё чем-то — сладковатым, нежилым, словно в комнате заперли букет гвоздик, а потом забыли вынести, и цветы сгнили в вазе, отравив воздух собственным тлением.

— Шкатулка стояла здесь, — Елена указала на пустое место на секретере, на потёртом сукне, где квадратным пятном темнел отпечаток дна. — На ночь я её запирала. С утра — нет. Ключ был при мне, в спальне, под подушкой. Я одна знала.

Она лгала. Василий понял это по тому, как быстро она говорила — слишком гладко, словно репетировала перед зеркалом. Опытный лжец всегда делает паузы, взвешивает слова. Неопытный — торопится, боится, что его перебьют, и потому сыплет подробностями, словно горохом.

— Вы одна? — переспросил он, опускаясь на корточки перед секретером. Пол был паркетный, штучный, с геометрическим рисунком «дворянский ромб». Замок секретера — врезной, английской работы, с секретной защёлкой. На нём не было ни царапин. На внутреннем ящике, куда, по словам хозяйки, она прятала ключ «иногда, когда кажется, что за мной следят», — тоже. Следов отмычки не осталось. Следов плоскогубцев — тоже. Значит, либо вор знал код защёлки (что маловероятно: такие замки ставили на заказ, и мастер был один, умер пять лет назад в Царском Селе от чахотки), либо ключ всё-таки украли, пока хозяйка спала, а потом вернули на место.

— Кто знал, где ключ? — повторил он, поднимаясь.

Елена Всеволодовна помедлила. В этом молчании уместилось больше, чем в любом признании.

— Я. И… — она сглотнула. — Ольга, экономка. Она ведёт хозяйство, стирает бельё, убирает в кабинете иногда, когда я прошу. И… сын, Максим. Но Максим не стал бы воровать у матери. Он не такой.

— Вы сказали «не такой». — Василий стряхнул пылинку с колена, задержал взгляд на хозяйкиных руках — дорогой перстень с сапфиром сидел криво, словно она крутила его нервно, когда волновалась. — А какой он?

Вместо ответа Елена Всеволодовна отвернулась к окну. Спина её, прямая, корсетная, вдруг стала хрупкой, почти девичьей. В отражении стекла Василий увидел, как она закусила губу — эту ужимку он хорошо знал: так женщины скрывают слёзы, когда позор перевешивает боль.

— Максим — мой единственный сын, — произнесла она глухо. — От первого брака, с Хованским. Покойным. Ему двадцать три. Учился в Петербурге, на юридическом. Не кончил. Связался с… дурной компанией. Картёжники, знаете? И одна девица из Лиговки, которая обещала ему золотые горы, а сама вытащила из него всё до копейки. — Она резко обернулась, и голос её зазвенел: — Но он не вор! Он шалопай, транжира, но не подлец. Это я вам как мать говорю.

Матери говорят так всегда, подумал Василий. И всегда ошибаются, когда речь идёт о сыновьях.

Он не стал спорить. Вместо этого подошёл к окну — к тому самому, где тускло блестело странное пятно. Теперь, при дневном свете (неуверенном, больном свете петербургского сентября, который пробивался сквозь мелкую расстекловку жёлтыми ломтями), пятно оказалось не пятном вовсе. А чем-то иным, что заставило даже бывалого сыщика замереть.

На нижней створке окна, на высоте примерно трёх вершков от подоконника, кто-то выцарапал знаки. Не буквы, не вензеля. Мелкие, почти ювелирной работы, тонкие линии — словно их делали не ножом, а иглой или костяной спицей, дюйм за дюймом, с ожесточённым терпением. Но самое странное: царапины были не снаружи, где их мог оставить случайный прохожий или забредший из леса бродяга, а изнутри кабинета. Кто-то стоял здесь, в этой комнате, и методично выводил на стекле символы.

Один напоминал перевёрнутую звезду — те, что рисовали в гроссбухах масонов, о которых Василий читал в нелегальных брошюрках, продававшихся на Апраксином дворе. Другой — стилизованное древо с тремя корнями, уходящими в разные стороны. Третий — круг, пересечённый двумя зигзагами, похожий на молнию в миниатюре. И четвёртый, самый крошечный, почти стёршийся от времени или влаги: тройной узел без начала и конца.

— Это вы сделали? — спросил он, резко повернувшись к Елене Всеволодовне.

— Что? — Она подошла ближе, и в тот миг, когда её взгляд упал на стекло, лицо её сделалось белым, как кожаные корешки на полках кабинета. — Нет. Я… я никогда этого не видела. Что это?

Василий не ответил. Он опустился на одно колено, достал из кармана лупу — карманную, в никелированной оправе, подарок Шредера перед самой отставкой. Рассмотрел царапины. Глубина — равномерная, нажим — уверенный, без дрожи. Правша. Рост — чуть выше среднего: линии выведены на уровне груди, если наклоняться вперёд. Почерк — нервный, но твёрдый. Не новичок. И не глупец: царапал стекло не для красоты, а для чего-то иного, возможно, страшного.

— Следы преступника, — сказал он, пряча лупу. — Или призрака. — Усмехнулся, потому что в усадьбах всегда так: либо вор, либо покойник. — Только призраки обычно не царапают стёкла. Им, знаете ли, это ни к чему. А вот человеку — очень даже.

— Кому? — Голос хозяйки сел до шёпота.

— Тому, кто был в этом кабинете после вас. Или до вас. — Василий выпрямился, потёр переносицу — привычка, оставшаяся от бессонных ночей на Литейном. — Кто имел доступ в кабинет? Всех перечислите, не стесняясь, включая прислугу и случайных гостей.

В дверях, прежде чем Елена Всеволодовна успела открыть рот, возникла фигура — сухая, чёрная, бесшумная, как рыба в мутной воде. Она появилась так внезапно и так неслышно, что даже Василий, привыкший к любым неожиданностям, внутренне вздрогнул. Женщина в тёмном платье, с седыми волосами, затянутыми в жёсткий пучёк. Лет пятидесяти пяти, с глубокими морщинами, проложенными не годами, а чем-то другим — заботой, горем, а может, и вовсе неотмщённой обидой. И глаза — очень светлые, почти прозрачные, как у кошки, которая смотрит сквозь вас, будто вас и нет.

— Ольга, — представилась женщина. Голос — сухой, без интонаций, словно она перебирала сушёные грибы. — Я домоправительница. Вы по поводу пропажи?

— Да. — Василий внимательно вгляделся в её лицо. Ни одного лишнего движения. Ни одного намёка на волнение. Слишком спокойна, подумал он. Либо не виновата, либо — великая актриса. — Где вы были три дня назад, после полуночи?

— В своей комнате, — ответила Ольга без запинки, даже не моргнув. — Спала.

— Кто-нибудь может подтвердить? Соседи по коридору? Горничная? Лакей, если есть?

— Я одна в этом крыле. — Ольга чуть склонила голову, и в этом движении было что-то старомодное, почтительное и одновременно — отстранённое. — Западное крыло нежилое, там хранят старую мебель и книги. Я живу в комнате над кладовой. Дверь закрываю на засов. Слышать ничего не могла. И никто ко мне не приходил.

Василий заметил: она не отвела взгляда. Смотрела прямо, с тем особым спокойствием, которое бывает или у святых, или у убийц, уже продумавших своё алиби до мелочей. Но руки её — худые, с набухшими венами, с жёлтыми мозолями на пальцах, выдававшими многолетнюю работу с утюгом и щёткой — сжались в замок. Сжались и замерли, будто в молитве.

— Благодарю, — сказал Василий. — Я, возможно, загляну к вам позже. Посмотрю вашу комнату. Не возражаете?

— Воля ваша, — ответила Ольга. — Только там не на что смотреть. Кровать, образ, сундук. Я человек небогатый.

Она поклонилась и вышла так же бесшумно, как вошла, — скользнула в коридор, и через секунду её шагов уже не было слышно, словно пол проглотил её целиком.

— Странная женщина, — заметил Василий, когда они с Еленой Всеволодовной остались одни.

— Она давно у нас, — ответила хозяйка, поправляя воротник. — Ещё при свёкре служила. Знает все тайны дома. Может быть, даже слишком много.

— Вы ей доверяете?

Елена Всеволодовна замялась. Взяла со стола подсвечник, поставила обратно. Потом сказала:

— Доверяю. Но не всем сердцем. Ольга из тех, кто никогда не говорит всего, что знает. Это пугает.

— А вы, Елена Всеволодовна, сами, где были в ночь пропажи?

Она обернулась к нему резко, с вызовом.

— Я тоже спала. У себя. В спальне на втором этаже. Дверь была заперта изнутри — у нас, знаете, после смерти мужа… нервы шалят. Я запираюсь на ночь.

— Ключ от вашей спальни?

— У меня одного. Второй — у Ольги, на случай пожара. Ольга никому его не даст.

— А Максим? У него есть ключ?

— Нет. — Голос хозяйки дрогнул, но тут же окреп. — И не было. Максим в городе был, я уже говорила. Проверить можете.

— Проверим, — спокойно сказал Василий, делая пометку в книжке. Карандаш скрипел по бумаге, и в этом скрипе было что-то успокаивающее, деловое, напоминавшее о Петербурге, о кабинете на Литейном, где всё ясно и где каждый факт можно перепроверить. — А где сейчас Максим? Я хотел бы с ним поговорить.