Владимир Кожедеев – Дела — загадки детектива Василия Всеволожского (страница 1)
Владимир Кожедеев
Дела — загадки детектива Василия Всеволожского
Часть 1. Тень на старинном стекле
Глава 1. Приглашение из прошлого
Сырой сентябрьский ветер гнал по просёлку пожухлые листья, когда тарантас, нанятый Василием на станции, остановился перед чугунными воротами усадьбы Хованских-Морозовых. Дорога от Петербурга заняла почти шесть часов — сначала поезд до Гатчины, потом тряска в экипаже по разбитой глине, где колёса вязли так, будто сама земля не желала пускать его в эту глушь.
— Приехали, барин, — кучер, мужик с рябым лицом и вечным табачным плевком в бороде, сплюнул наземь. — Только зря вы сюда. Дом-то нехороший. В прошлом году объездчик наш, царство ему небесное, обходил угодья — так к ночи обратно не вернулся. Нашли утром: сидит под дубом, бел как лунь, и лепечет про белые тени у окон. С тех пор и запил.
Василий Всеволожский, частный детектив из Санкт-Петербурга, поправил пальто — дорогого сукна, но уже потёртого на локтях — и вышел. Он привык не верить рассказам. Пять лет сыска отучили его от мистического трепета: за каждой «белой тенью» стояла чья-то корысть, за каждым «нехорошим домом» — хорошо продуманная ложь. И всё же, едва ступив на усыпанную гравием дорожку, он ощутил знакомый холод под ложечкой — тот, что всегда предшествовал настоящему делу.
Ещё на подъезде он заметил: особняк стоял на отшибе, а лес подступал к нему вплотную, будто хотел сомкнуться за спиной и отрезать путь назад. Архитектура — поздний ампир с претензией на столичную роскошь, но лепнина на фронтоне облупилась, а ворота, когда-то позолоченные, теперь походили на больные зубы: чёрные провалы в сквозной ржавчине. Окна — узкие, с мелкой расстекловкой, кое-где затянутые паутиной. На одном из них, в кабинете на первом этаже, тускло блестело что-то странное — не блик, не трещина, а словно бы запотевшее пятно в форме распахнутой ладони. Василий мысленно отметил его, но спрашивать пока не стал.
Внутреннее убранство усадьбы оказалось лучше внешнего: тёмный дуб, портреты предков с тяжёлыми челюстями, запах воска и старых книг. Прислуга — две горничные да немолодой дворецкий Филипп — двигалась бесшумно, но с настороженностью, выдававшей давнюю привычку к скандалам.
В дверях его встретила Елена Всеволодовна Морозова — женщина лет сорока пяти, с цепким взглядом и слишком ровной осанкой для той растерянности, что сквозила в каждом слове. Она была из тех петербургских дам, что умеют держать удар, но сейчас её руки, унизанные кольцами с бирюзой, мелко дрожали.
— Господин Всеволожский? Благодарю, что так быстро. Проходите. Шкатулка пропала три дня назад, полиция… — она поморщилась, поправила высокий воротник платья, словно тот душил её. — Полиция сказала: «кража без взлома, ищите своих». Вот я и ищу. Своих.
Последнее слово она выдохнула с такой горечью, что Василий понял: дело не в драгоценностях. Или не только в них.
— А что в шкатулке, кроме фамильных драгоценностей? — спросил он, проходя в прихожую, где зеркала в резных рамах множили их фигуры до бесконечности.
Елена Всеволодовна запнулась. На секунду — незаметную, если бы не глаз сыщика. В этой паузе уместилось слишком много: колебание, страх, и — что особенно заинтересовало Василия — что-то похожее на стыд.
— Золото, бриллианты. Старая работа. И… несколько бумаг. Материальной ценности не представляют.
— И всё же?
Она поджала губы, и взгляд её ушёл в сторону — туда, где в полумраке коридора маячила чья-то тень. Василий не обернулся, но краем глаза уловил: тень шевельнулась и пропала.
— Семейные. — Голос её стал глуше. — Письма. Старые. Простите, но я не намерена обсуждать их содержание. Это не относится к пропаже. Пройдёмте в кабинет.
Кабинет оказался той самой комнатой с загадочным пятном на окне. Вблизи оно не выглядело ничем особенным — просто отпечаток влаги, может быть, от цветочного горшка, что стоял на подоконнике. А может, и нет. Василий провёл пальцем по стеклу — пятно не стёрлось. Словно с той стороны кто-то прижал ладонь, и стекло запомнило.
— Кто имел доступ? — начал он привычные вопросы, достав записную книжку в сафьяновом переплёте.
Но Елена Всеволодовна не дала ему закончить. В дверь без стука вошёл мужчина — высокий, с седыми бакенбардами и воспалёнными веками. Он был в охотничьей куртке, от него пахло порохом и осенним лесом.
— Я слышал, ты пригласила сыщика, — сказал он, не глядя на Василия. Голос — низкий, с хрипотцой, привыкший приказывать. — Зря, Лена. Зря. У нас свои скелеты, и чужим их трясти не позволено.
— Это Сергей Иванович Хованский, — представила Елена Всеволодовна с ледяной вежливостью. — Мой… деверь. Брат покойного мужа.
— И главный наследник, — усмехнулся Хованский. — Пока шкатулка не нашлась — главный. В ней ведь, Леночка, не только твои побрякушки. Завещание брата там. То самое, что ты объявила утерянным полгода назад. А теперь, гляди-ка, нашлось — и тут же пропало. Удобно, правда?
— Вон отсюда, — тихо сказала Елена Всеволодовна.
— А вот и нет. — Хованский подошёл к столу, тяжело опёрся на резную спинку кресла. — Я имею право знать, что за человек будет копаться в нашем грязном белье.
Он наконец повернулся к Василию. Изучил его лицо — спокойное, с родинкой над левой бровью, с тем особенным петербургским выражением, когда человек видел слишком много, чтобы удивляться. Спросил:
— Где ж таких, как вы, делают? В сыскной полиции, небось, отслужили? Или по объявлению?
Василий не торопился с ответом. Он давно усвоил: мужчины вроде Хованского — с бакенбардами и громким голосом — не выносят тишины. Она заставляет их говорить лишнее.
— Я начинал в Петербурге, — сказал он наконец, убирая книжку. — У пристава Шредера. Семь лет в сыскной. Потом ушёл в частную практику. Если вас интересует моя репутация — справьтесь у господина Суворина, я для него одно дельце вёл.
— Какое?
— Конфиденциальное, — мягко ответил Василий. — Как и это.
На самом деле история была проще и горше. Василий Всеволожский не по своей воле стал сыщиком. Отец его, мелкий почтовый чиновник из Коломны, спился, оставив вдову с тремя детьми. Василий, старший, пошёл в полицию из голода — там давали казённую квартиру и паёк. Он быстро оказался полезен: читать-писать умел, почерк имел каллиграфический, а главное — обладал той редкой способностью видеть детали, которые другие пропускали. Шредер, старый волк с Выборгской стороны, заметил это и стал брать с собой на выезды. А потом — убийство купца Елисеева, запутанное дело, где все улики вели на горничную, а Василий обнаружил след на дверной ручке, принадлежавший племяннику. Тот признался, но перед этим успел шепнуть в сыскном отделении: «Ты, Всеволожский, зря такой умный. Для таких, как ты, в Петербурге — дно канала».
Вскоре Шредера перевели, а Василию предложили «уйти по собственному». Он понял намёк и открыл контору на Литейном — сначала в полуподвале, потом, после громкого дела о подделке векселей, поднялся на второй этаж. К нему ходили купцы, адвокаты, иногда — испуганные жёны чиновников. Он брался за всё, кроме бракоразводных процессов: те напоминали о том, как его собственная жена, Надежда, ушла к инженеру путей сообщения, сказав на прощание: «Ты, Вася, любишь не меня, ты любишь чужие тайны».
Он и вправду любил. Тайны пахли по-разному: нафталином, страхом, чужими духами, иногда — просто пылью. Тайна усадьбы Хованских-Морозовых пахла гарью и старой обидой.
— Довольно, Сергей! — Елена Всеволодовна стукнула кулаком по столу. — Ты уже полгода живёшь здесь, пьёшь моё вино и ешь мой хлеб. Если шкатулка найдётся — получишь свою долю по завещанию. А нет — убирайся в свою Москву, там тебе самое место, среди купцов и проходимцев.
— Проходимцев? — Хованский расхохотался. — Это та, кто держит любовника в горничной, называет меня проходимцем?
— Не смей!
— А что? Думаешь, сыщик не узнает? — Он обернулся к Василию, глаза горели злым торжеством. — Знайте, господин Всеволожский: в этом доме все врут. Жена покойного — врунья. Племянница, что сидит в своей комнате и рисует виды кладбища, — тоже врёт. Даже дворецкий, который кланяется, а сам вас на кухне шапкой померял. Но больше всех врёт тот, кто шкатулку унёс. Потому что он — свой.
Василий молчал. В кармане его пальто лежала телеграмма, присланная Еленой Всеволодовной две недели назад. Он тогда ещё удивился: "Почему она выбрала меня? Сыщиков в Петербурге — дюжина". Теперь он начинал понимать. Ей нужен был не детектив. Ей нужен был свидетель. Или — дублёр. Кто-то, кто подтвердит её версию.
А может, наоборот — кто-то, кто найдёт правду, даже если она сожжёт всё имение дотла.
Василий подошёл к окну, посмотрел на тусклое пятно на стекле. Лес за окном смыкал ряды. Где-то там, в глубине, хрустнула ветка.
— Начнём с утра, — сказал он. — А пока — покажите мне комнаты всех, кто был в доме в ночь пропажи. И ту самую шкатулку — не саму, разумеется, но рисунок, если есть. Или описание.
— Рисунка нет, — ответила Елена Всеволодовна. — Зато есть тот, кто его может сделать. Моя племянница, Варвара. Она… странная девочка. Но рисует точно, как дагерротип.
— Где она?
— В синей гостиной. Только прошу вас… — Женщина запнулась, впервые за весь разговор. — Не пугайтесь. Она не всегда говорит то, что думает. Иногда — то, что видит.