Владимир Кожедеев – Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2 (страница 5)

Глава 5. Другое дело

На следующее утро Всеволожский проснулся от того, что не мог открыть левый глаз. Веко распухло, заплыло сине-багровой массой, и сквозь узкую щель пробивался только мутный, рассеянный свет — тот самый, ноябрьский, петербургский, который не греет, а только напоминает о том, что зима близко, а тепла не будет ещё долго. Он лежал на диване в кабинете — Надя отвоевала спальню, и он не спорил, потому что знал: ей нужно восстанавливаться, а ему — привыкать к одиночеству, которое уже не казалось таким привычным, как раньше.

Голова гудела. Рёбра ныли при каждом вдохе. На губе запеклась кровь, и когда Всеволожский провёл по ней языком, он почувствовал солоноватый, металлический привкус — вкус вчерашней драки, вкус поражения, которое он не признавал, но которое сидело в нём глубоко, как заноза, которую нельзя вытащить, не разрезав кожу.

— Вася? — раздался голос из соседней комнаты. Надя, наверное, услышала, что он завозился. — Ты встал?

— Почти, — ответил он, садясь на диване. Простыня сползла, открывая синяки на груди — жёлтые, зелёные, фиолетовые, как карта неведомой страны, в которую он не хотел бы эмигрировать. — Который час?

— Девятый. Фома уже пришёл, ждёт внизу. И там… там какая-то женщина. В шубе. Дорогой. Сказала, что по очень срочному делу.

Всеволожский вздохнул, потёр лицо здоровой рукой. Женщина в дорогой шубе, которая приходит в девять утра, когда нормальные люди ещё пьют кофе и читают газеты, — это или беда, или деньги. Чаще всего — и то, и другое вместе.

— Передай Фоме, чтобы проводил её наверх. И скажи, что я… — он посмотрел на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене, и поморщился. — Скажи, что я выгляжу не лучшим образом, но жив и готов работать.

Надя хмыкнула, но ничего не сказала. Она уже привыкла к его разбитым лицам и мятым костюмам — привыкла ещё в те времена, когда они были женаты, и думала, что после развода это кончится. Не кончилось. И, наверное, уже не кончится никогда.

Фома впустил женщину в кабинет ровно в девять пятнадцать. Всеволожский успел надеть чистую рубашку (белую, крахмальную, которая неприятно терлась о ссадины на спине), застегнуть жилет и причесаться — насколько это было возможно с распухшим лицом. Синяки он не скрывал — всё равно не скроешь, а притворяться, что их нет, было бы глупо.

Женщина вошла, и Всеволожский сразу понял, что ошибся в ней. Он думал — богатая аристократка, из тех, что приезжают к сыщикам в каретах с гербами и требуют, чтобы им подали чай с лимоном. Но эта была другой. Высокая, стройная, с тёмными волосами, уложенными в тяжёлый пучёк на затылке, с глазами цвета зимней Невы — серыми, холодными, но с каким-то внутренним огнём, который она тщательно прятала за маской светской любезности. Шуба была дорогой — соболь, тёмно-коричневый, с серебристой искрой, — но носила её женщина так, как носят рабочую одежду: небрежно, как будто не замечая цены.

— Господин Всеволожский? — спросила она, чуть наклонив голову. Голос у неё был низким, с лёгкой хрипотцой — голос женщины, которая много курит или много плачет. — Меня зовут Елена Сергеевна фон Шток. Я баронесса. Мой брат… мой брат пропал.

— Садитесь, — Всеволожский указал на стул напротив. — И рассказывайте. Подробно. Без пропусков.

Баронесса села, положила руки на стол — перчатки сняла, и Всеволожский увидел её пальцы: длинные, тонкие, без колец, с идеальным маникюром. Только на безымянном правой руки — едва заметный шрам, старый, давно заживший.

— Моего брата зовут Александр Сергеевич фон Шток, — начала она. — Он поручик лейб-гвардии Преображенского полка. Неделю назад он ушёл из дома и не вернулся. Я обратилась в полицию, но они… они не хотят заниматься.

— Почему? — спросил Всеволожский.

— Потому что взрослый мужчина имеет право исчезнуть, если хочет, — горько усмехнулась баронесса. — Так сказал пристав. Добавил, что у моего брата есть долги — карточные, — и что он, наверное, уехал за границу, чтобы скрыться от кредиторов. Но это неправда. Александр не картёжник. Он не пьёт. Он — офицер, господин Всеволожский. Офицер не бросает полк. Не бросает сестру. Не исчезает просто так.

— Вы уверены, что он не мог уехать без предупреждения?

— Абсолютно. — Баронесса выпрямилась, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, но близко к тому. — За день до исчезновения он говорил со мной. Он был взволнован. Сказал, что узнал какую-то тайну. Сказал, что если с ним что-то случится, я должна обратиться к вам.

— Ко мне? — удивился Всеволожский. — Почему ко мне?

— Он назвал ваше имя. Сказал: «Если я пропаду, найди частного детектива Всеволожского. Он один не боится Тени».

Всеволожский замер. Слово «Тень» прозвучало в его кабинете, как выстрел. Он посмотрел на баронессу — она смотрела на него в упор, и в её глазах не было ни игры, ни притворства. Только боль. И надежда.

— Ваш брат, — медленно сказал Всеволожский, — служил вместе с князем Щербатовым?

Баронесса побледнела. Побледнела так, что её лицо стало цвета старого пергамента, и веснушки — несколько штук на переносице, почти незаметные — выступили ярко, как ожоги.

— Откуда вы знаете про Щербатова? — прошептала она.

— Потому что я расследовал его дело, — ответил Всеволожский. — В Твери. Он убил князя Шереметева. Или — заказал убийство. Я до сих пор не знаю точно. Но знаю, что он был членом тайного общества. Того самого, которое называют «Тень».

— Александр говорил о них, — сказала баронесса. — Он говорил, что его заставляют делать страшные вещи. Что он не может отказаться, потому что тогда убьют его — или меня. Он хотел уйти из полка. Подать рапорт. Но командир сказал: «Поздно, поручик. Ты знаешь слишком много».

— Где он был в последний раз? — спросил Всеволожский, беря блокнот.

— В казарме. А потом — поехал на Петроградскую сторону. К кому — не сказал. Но я узнала: он встречался с человеком, который живёт на Малой Невой, у старой лесопилки.

Всеволожский внутренне сжался. Лесопилка. Та самая, где его избили вчера. Значит, не случайно. Значит, нити сходятся там.

— Я возьмусь за это дело, — сказал он, закрывая блокнот. — Но вы должны рассказать мне всё. Всё, что знаете о брате. О его друзьях. О его тайнах. О «Тени». Если утаите хотя бы слово — я ничего не смогу сделать. И ваш брат, если он ещё жив, умрёт.

— Я не утаю, — ответила баронесса, и в её голосе зазвенела сталь. — Я хочу, чтобы он вернулся. И я заплачу любые деньги.

— Дело не в деньгах, — сказал Всеволожский. — Дело в правде.

Он встал, подошёл к окну. На Литейном, как всегда, было людно. Извозчики, чиновники, торговки с корзинами. И двое — в чёрных пальто. Близнецы. Они стояли у фонаря и курили. Они всегда стояли у фонаря и курили.

— Баронесса, — сказал Всеволожский, не оборачиваясь. — Вы знаете, что за вами тоже следят?

— Знаю, — ответила она. — Поэтому и пришла к вам. Больше не к кому.

Всеволожский повернулся, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда будем действовать вместе, — сказал он. — Сначала я найду вашего брата. Потом — уничтожу «Тень». Не обещаю, что останусь жив. Но обещаю, что сделаю всё возможное.

Баронесса встала, протянула руку. Он пожал её — ладонь была холодной, но твёрдой.

— Спасибо, — сказала она. — Я верю вам.

Она вышла. Фома проводил её до дверей, потом вернулся, почесал затылок.

— Василий Петрович, — спросил он, — а это не опасно? Баронесса эта. Может, она сама из них? Заслали, чтобы вы не туда копали?

— Может, — согласился Всеволожский. — Но копать я буду туда, куда надо. Даже если меня засыплет.

Он сел за стол, раскрыл блокнот, написал:

«Александр фон Шток, поручик Преображенского полка. Исчез неделю назад. Связан с Щербатовым. Связан с «Тенью». Последний раз видели на Петроградской стороне, у лесопилки на Малой Неве».

Он подчеркнул слово «лесопилка» дважды, потом закрыл блокнот и посмотрел в окно.

Близнецы всё ещё стояли у фонаря.

Но теперь — их было трое.

Третий стоял чуть поодаль, в длинном чёрном плаще, с надвинутым на лицо капюшоном. Всеволожский узнал его. Тот самый, с лесопилки. Тот, кто дал ему второй шанс.

«Или не второй, — подумал Всеволожский. — А последний».

Он достал браунинг, проверил обойму — шесть патронов, как вчера. Хватит ли? На троих? На десятерых? На всю «Тень»?

Он не знал. Но знал, что отступать некуда.

— Фома, — сказал он. — Принеси-ка мне кофе. Покрепче. И вкрути новую лампочку в прихожей. Скоро у нас будет много работы.

Фома кивнул и вышел.

Всеволожский остался один.

За окном моросил дождь.

И тени стояли у фонаря и ждали.

Глава 6. Тайная комната на Песках

Пески — это не название, а состояние души. Район между Лиговкой и Невой, застроенный доходными домами и складами, где селятся те, кому не хватило места в парадных Петербурга: бедные студенты, проститутки, отставные солдаты, мелкие чиновники, которые проиграли жалованье в карты и теперь снимают углы за десять рублей в месяц. Здесь пахнет капустным супом, дешёвым табаком и ещё чем-то кислым, въедливым, что проникает в поры и остаётся там навсегда, как память о том, что счастье — оно не для всех.

Всеволожский приехал сюда на извозчике, отпустив его за два квартала до нужного дома — не хотел, чтобы кто-то запомнил номер пролётки и маршрут. Близнецы, которых он стряхнул с хвоста ещё на Литейном (хитрый манёвр через дворы и подворотни, которым научил его старый вор, когда они вместе ловили банду с Мойки), могли появиться в любую минуту, и ему нужно было время — час, два, может быть, три, — чтобы осмотреть квартиру Александра фон Штока до того, как её «уберут».