Владимир Кожедеев – Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2 (страница 6)

Дом был старым, пятиэтажным, из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и глубокими провалами окон, затянутых грязными тряпками вместо стёкол. Парадной лестницы не было — только чёрный ход, заваленный мусором, с пандусом, по которому когда-то вкатывали бочки с квашеной капустой. Всеволожский поднялся на третий этаж, нашёл дверь с номером 17, постучал. Тишина. Постучал ещё раз — та же тишина.

Он достал отмычки — связку, которой пользовался редко, предпочитая договариваться с жильцами по-хорошему, но сейчас было не до переговоров. Замок поддался на третьей попытке — старый, сувальдный, с бородкой, которая давно сточилась. Дверь открылась, и Всеволожский перешагнул порог.

Квартира была маленькой — две комнаты, кухня, кладовка. Обставлена бедно, но чисто: кровать с железной спинкой, стол, стул, платяной шкаф — единственная дорогая вещь в этой комнате, из карельской берёзы, с резными ножками и бронзовыми ручками. На столе — стопка книг: уставы, уложения, «История лейб-гвардии Преображенского полка» в потрёпанном переплёте. На подоконнике — горшок с засохшей геранью. В углу — сапоги, начищенные до блеска, хотя их хозяин уже неделю не возвращался.

Всеволожский прошёл в спальню. Кровать была аккуратно застелена — белая простыня, серая шерстяная шинель вместо одеяла. На тумбочке — фотография в дешёвой рамке: женщина, не баронесса, другая, с простым, крестьянским лицом, в платке, держащая на руках ребёнка. Сестра? Жена? Любовница? Всеволожский перевернул рамку — на обратной стороне была надпись карандашом: «Маша, 1907. Люблю. Саша».

Он положил фотографию на место и принялся обыскивать комнату. Систематически. Профессионально. Как учили в сыскном отделении: сначала стены, потом пол, потом потолок, потом мебель. Ничего. Пустота. Слишком чисто для квартиры холостого офицера. Слишком прибрано. Как будто кто-то прошёлся здесь перед ним и забрал всё, что могло бы навести на след.

Но Всеволожский знал: идеальных преступлений не бывает. Бывают плохие сыщики. А он был не из таких.

— Шкаф, — прошептал он, поворачиваясь к платяному шкафу. — Ты слишком дорог для этой комнаты. И слишком стар. И слишком… другой.

Он подошёл к шкафу, открыл дверцы. Внутри — несколько мундиров, аккуратно развешанных на плечиках, пара штатских сюртуков, бельё, стопка чистых носовых платков. Всё пахло нафталином — старым, едким, как в лавке старьёвщика.

Всеволожский выдвинул ящики — нижнее бельё, носки, запонки, несколько медалей, свёрнутых в трубочку писем (от баронессы, тёплые, заботливые, с вопросами о здоровье и деньгах). Ничего. Ни намёка на тайную жизнь. Ни следа «Тени».

Он уже хотел отойти, когда заметил то, что упустил в первый раз. Шкаф стоял не у стены — он стоял на полвершка от стены. И этот зазор был слишком равномерным, как будто шкаф не придвинули к стене, а наоборот — отодвинули. Чтобы пролезть. Или спрятать что-то.

Всеволожский налег плечом на шкаф, сдвинул его в сторону. Заскрипели половицы, где-то внизу, на первом этаже, кто-то закашлял — старик, наверное, с чахоткой, — но звук был далёким, неопасным. Шкаф отъехал, открывая стену — голую, оштукатуренную, с неровностями и трещинами.

Одна из трещин была слишком прямой.

Всеволожский провёл пальцем по штукатурке — она осыпалась, открывая углубление. Ниша. Квадратная, размером с почтовый конверт. В нише — тетрадь. Старая, общая, в чёрном коленкоровом переплёте, потёртая по углам, со следами чернильных пятен на обложке.

Всеволожский достал тетрадь, открыл. Страницы были вырваны — не все, только несколько, от середины к концу. Аккуратно вырваны, не наспех — ножницами или лезвием бритвы. Оставшиеся листы были заполнены убористым, нервным почерком, с наклоном влево — почерком человека, который писал быстро, боясь, что кто-то застанет его за этим занятием.

Всеволожский сел на пол, прислонился спиной к шкафу, поднёс тетрадь ближе к глазам. Света было мало, но он уже знал эти строчки наизусть — перечитывал их снова и снова, пока они не начинали расплываться перед глазами.

«Я, Александр Сергеевич фон Шток, поручик лейб-гвардии Преображенского полка, начинаю этот дневник не для того, чтобы меня потом судили потомки. Я начинаю его, чтобы, если со мной что-то случится, кто-то узнал правду.

Меня заставили вступить в «Тень» два года назад. Щербатов привёл. Сказал: «Это честь, поручик. Избранные служат России, пока остальные пьют и развратничают». Я поверил. Я был глуп. Я был молод. Я хотел быть избранным.

Первое собрание: особняк на Фонтанке, 72. Там были люди, которых я раньше видел только на портретах в газетах. Генералы, министры, даже кто-то из императорской фамилии — не буду называть имён, потому что если этот дневник найдёте не вы, а они, меня убьют сразу. Нас заставляли клясться на чём-то, похожем на Евангелие, но я не помню — это был не Христос, какая-то другая книга, на другом языке.

Потом начались задания. Сначала мелкие: собрать сведения о таком-то чиновнике, найти его любовницу, узнать, где он проводит ночи. Потом — крупнее: подбросить письмо, сфабриковать улики, шантажировать. А потом — убийство.

Я не убивал. Но я знаю тех, кто убивал. Я видел их лица без масок. Я знаю, кто заказал князя Шереметева. Я знаю, кто убил Анастасию Хованскую сто лет назад — не тот, кого обвинили, а тот, кто отдал приказ. Я знаю, где они собираются и когда. Я знаю всё.

Но если я скажу — убьют меня. И Машу. И её ребёнка. Я не могу рисковать ими. Я трус. Я это знаю.

Простите меня, те, кто прочитает эти строки. Простите за то, что не смог. Простите за то, что молчал.

Если вы читаете это — значит, меня уже нет. Или они нашли дневник раньше вас. Или вы сами — из «Тени». Я не знаю. Но знаю одно: правда сильнее лжи. Она пробьётся. Когда-нибудь. Может быть, не при моей жизни. Но пробьётся.

Александр фон Шток. 1909 год, октябрь».

Всеволожский закрыл тетрадь. Руки его дрожали — не от холода, от злости. От той особенной, холодной, въедливой злости, которая не проходит с годами, а только крепнет, как цемент.

«Тень» — не миф. Не выдумка княгини Шереметевой. Не бред сумасшедшей старухи. Реальность. Организация, которая собирается в Петербурге, убивает, шантажирует, подделывает документы, и никто — никто! — не может с ней справиться, потому что у неё покровители выше, чем у любой полиции.

Всеволожский спрятал тетрадь во внутренний карман пальто — туда же, где лежали чугунный ключ Анастасии Хованской, письмо княгини Шереметевой и скатанная в трубку карта с красными крестами. Три улики. Три нити. Три ключа к правде, которая могла его убить.

Он встал, подошёл к окну, выглянул на улицу.

Пески были серыми, пустынными, унылыми. Где-то внизу, у подъезда, стояла женщина в чёрном платке — торговка, наверное, с корзиной, полной яблок, которые никто не покупал. Рядом — старик с газетой, закрывавшей лицо. Чуть поодаль — двое в чёрных пальто.

Близнецы.

Они снова нашли его.

Всеволожский выругался, отошёл от окна, достал браунинг. Четыре патрона в обойме. Хватит ли?

Не хватит. Но выбирать не приходилось.

Он вышел из квартиры, спустился по лестнице, выскочил на улицу. Близнецы — за ним. Женщина с яблоками — за ними. Старик с газетой — за всеми.

Всеволожский свернул в проулок, перепрыгнул через забор, пробежал через дворы, выскочил на другую улицу. Сердце колотилось где-то в горле, рёбра болели, но он бежал — быстро, как в молодости, когда ловил воров на Лиговке и не боялся ни пули, ни ножа.

Близнецы отстали. Только один — тот, третий, в чёрном плаще — продолжал преследование. Он шёл ровно, не торопясь, как будто знал, что Всеволожский никуда не денется.

Всеволожский выбежал на набережную Невы, остановился, перевёл дух. Вода была чёрной, холодной, быстрой. По ту сторону — Васильевский остров, с его домами, мостами и тайнами.

— Хватит, — сказал он, поворачиваясь. — Выходи. Поговорим как мужчина с мужчиной.

Тень отделилась от стены — высокая, прямая, в длинном чёрном плаще. Но когда человек поднял голову, Всеволожский увидел не того, кого ожидал.

Это был Фогель.

Карл Карлович Фогель, управляющий усадьбой «Красный Бор». Седой, прямой, с бесцветными глазами, в которых не было ни страха, ни злобы — только усталость.

— Здравствуйте, Всеволожский, — сказал он. — Я знал, что вы придёте. Я ждал вас.

— Вы — из «Тени»? — спросил Всеволожский.

— Я — «Тень», — ответил Фогель. — Я её создал. Я её отец. Я её слуга. Я её жертва. Всё вместе.

— Зачем вы следили за мной?

— Чтобы спасти вас, — ответил Фогель. — От них. От меня. От правды, которая вас убьёт.

Он шагнул вперёд, и Всеволожский поднял браунинг.

— Не надо, — сказал Фогель. — Я не вооружён. Я пришёл поговорить.

— Говорите, — сказал Всеволожский, не опуская оружия.

— Пропавший поручик, — сказал Фогель, — жив. Я знаю, где он. Я могу отвести вас к нему. Но вы должны пообещать: вы никому не расскажете о том, что узнаете. Иначе он умрёт. И вы умрёте. И Надя умрёт. И Фома. И баронесса. Все умрут. Вы этого хотите?

Всеволожский молчал.

Ветер дул с Невы, холодный, злой.

— Ведите, — сказал он наконец.

Фогель повернулся и пошёл в сторону Малой Невы, к лесопилке, которая темнела на берегу, как гробница, открытая для нового покойника.

Всеволожский пошёл за ним.

Он знал: это ловушка. Но у него не было выбора.