Владимир Кожедеев – Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2 (страница 7)

Глава 7. Баронесса

Всеволожский вернулся к баронессе на следующий день, хотя всё внутри него кричало, что не надо этого делать. Не потому, что он боялся — он давно перестал бояться, — а потому, что чутьё, которое не подводило его двадцать лет, нашептывало: «Осторожно. Эта женщина — не та, кем кажется». Но дневник поручика лежал во внутреннем кармане пальто, прижатый к груди, и каждая строчка требовала выхода. Он должен был показать его баронессе. Должен был спросить, знала ли она о «Тени». Должен был понять, можно ли ей верить.

Её квартира находилась на Английской набережной, в доме, который когда-то принадлежал её деду — барону фон Штоку, остзейскому немцу, нажившему состояние на лесоторговле и железных дорогах. Здание было старым, екатерининских времён, с колоннами, с лепниной, с высокими окнами, выходящими на Неву. Всеволожский поднялся на третий этаж по широкой, мраморной лестнице, миновал швейцара в ливрее с галунами, который проводил его долгим, подозрительным взглядом, и остановился перед дверью с бронзовым номером «12».

Он постучал. Дверь открыла горничная — молоденькая, веснушчатая, в белом чепце и чёрном платье, с глазами, которые смотрели испуганно, как у зайца, который чувствует волка, но не знает, в какой стороне лес.

— Господин Всеволожский? — спросила она тоненьким голосом. — Баронесса ждёт вас. Проходите, я доложу.

Она провела его в гостиную — большую, светлую комнату с высокими потолками, лепными карнизами и мебелью красного дерева, обитой штофом цвета бордо. На стенах висели портреты — строгие предки в мундирах, с эполетами, с орденами, с лицами, которые, казалось, смотрели на Всеволожского с укором: *«Что ты здесь забыл, человек не нашего круга?»* В углу стоял рояль — чёрный, лакированный, с серебряными подсвечниками. На рояле — фотография в серебряной рамке: молодой офицер, похожий на баронессу, с теми же тёмными глазами, с той же линией губ. Брат.

Баронесса вошла через минуту. На ней было домашнее платье — сиреневое, с кружевным воротником и длинными рукавами, — волосы распущены, спадают на плечи. Без шубы, без шляпы, без перчаток она выглядела моложе, уязвимее, почти красивой. Но Всеволожский смотрел не на платье и не на волосы. Он смотрел в глаза. Тёмные, глубокие, с каким-то внутренним, затаённым огнём, который он не мог разгадать.

— Вы нашли что-то? — спросила она, садясь в кресло и указывая ему на стул напротив.

— Нашёл, — ответил Всеволожский, доставая дневник. — Дневник вашего брата. Я нашёл его в тайной нише за шкафом. Он писал о «Тени». О том, что его заставили вступить в это общество. О том, что он знает имена убийц. О том, что боится за себя и за вас.

Он протянул тетрадь. Баронесса взяла её, но не открыла. Держала в руках, смотрела на потёртый коленкоровый переплёт, на чернильные пятна, на вырванные страницы, которые торчали неровными клочьями. И улыбалась.

Не той улыбкой, которая появляется, когда находишь надежду. Другой. Холодной. Расчётливой. Улыбкой игрока, который сделал ставку и знает, что выиграл.

— Вы даже не читаете? — спросил Всеволожский.

— А зачем? — ответила баронесса, откладывая дневник на столик. — Я знаю, что там написано. Я сама ему велела это писать.

Тишина стала плотной, как вода в пруду. Всеволожский слышал, как где-то на кухне звякнула посуда, как за окном прогудел пароход, как где-то в коридоре прошлёпали туфли горничной. Но эти звуки были далёкими, чужими, как будто из другой жизни.

— Вы не сестра ему, — сказал он. Это был не вопрос.

— Сестра, — ответила баронесса. — По крови. Но это не важно. Важно другое: он — член «Тени». И я — член «Тени». Мы оба. С детства. Нас воспитали в этом. Нас научили не бояться. Не плакать. Не любить. Только служить.

— Зачем вы пришли ко мне? — спросил Всеволожский, сжимая кулаки.

— Чтобы проверить, — ответила баронесса, вставая и подходя к окну. — Насколько далеко вы готовы зайти. Насколько вы опасны. Насколько вы умны. Вы прошли проверку. Вы нашли дневник. Вы связали нити. Вы даже не побоялись прийти сюда после того, как вас избили на лесопилке. Это достойно уважения. Но — бесполезно.

— Почему?

— Потому что мы сильнее, — она обернулась, и Всеволожский увидел её лицо — не то, которое было вчера, с болью и надеждой, а другое, манекенное, пустое, как у куклы, у которой вынули глаза. — Мы — государство внутри государства. У нас есть деньги, власть, связи. Вы — никто. Частный детектив, который ошибается в девяти случаях из десяти. Вы посадили невиновного Соболева. Вы не раскрыли убийство в усадьбе Хованских — его раскрыла княгиня, а вы только подписались. Вы не нашли настоящего убийцу князя Шереметева — вы нашли козлов отпущения. Вы ничтожество, Всеволожский. И мы это знаем.

Всеволожский медленно встал. Кровь отлила от лица, но голос остался ровным, как струна.

— Вы лжёте, — сказал он. — Я нашёл правду. В усадьбе Хованских. В Красном Бору. И найду здесь. Даже если вы убьёте меня.

— Не убьём, — ответила баронесса. — Ты слишком мал для убийства, Всеволожский. Тебя даже в расход пускать жалко. Ты — букашка. Муравей, который пытается остановить поезд. Ты будешь ползать, искать, надеяться, а мы будем смотреть и смеяться.

Она засмеялась. Громко, истерично, запрокинув голову, обнажая длинную, белую шею. В этом смехе не было ничего человеческого — только металл, только стекло, только холод.

— Вы глупы, господин детектив, — сказала она, когда смех стих. — Мы знаем о вас всё. О вашей ошибке в Твери — знаем. О вашей бывшей жене, которая лежит в больнице из-за вас — знаем. О ваших кошмарах, в которых вы видите Алексея Соболева и просите у него прощения — знаем. Мы знаем, какой чай вы пьёте по утрам (чёрный, с бергамотом, три ложки сахара). Знаем, как часто вы меняете бельё (раз в неделю, но сейчас реже, потому что Надя в больнице, а вы сами не справляетесь). Знаем, сколько у вас патронов в браунинге (четыре, потому что два вы потратили на лесопилке, а купить новые забыли).

Всеволожский похолодел. Рука сама собой потянулась к карману, где лежал браунинг. Четыре патрона. Она была права.

— Уходите, Всеволожский, — сказала баронесса, отворачиваясь к окну. — Уходите, пока мы вас не убрали. Не потому, что боимся. А потому, что вы нам не интересны. Вы — отработанный материал. Мусор, который вынесли на помойку. И мы будем смотреть, как вы гниёте.

Всеволожский не двинулся с места.

— А ваш брат? — спросил он. — Где он? Что вы с ним сделали?

— Брат, — баронесса усмехнулась, — жив. Пока. Но если вы не прекратите расследование, он умрёт. И вы будете знать, что это из-за вас. Потому что вы не умеете проигрывать. Потому что вы лезете туда, куда не надо. Потому что вы — идиот, который верит в правду.

Она подошла к нему близко, почти вплотную. От неё пахло духами — «Сиракузы», как от Елизаветы Павловны, той самой, вдовы князя Шереметева. Тот же запах. Те же духи. Та же ложь.

— Прощайте, господин детектив, — сказала она. — Мы ещё увидимся. Но в следующий раз я буду не такой доброй.

Всеволожский развернулся и вышел. Не побежал, не пошёл быстрее, а вышел — ровно, спокойно, как выходят из чужих домов, когда поняли, что хозяева не ждали тебя в гости.

В коридоре, у дверей, стояла горничная — та самая, веснушчатая, с испуганными глазами. Она держала поднос с чашками и смотрела на Всеволожского так, как смотрят на приговорённого, когда он идёт на казнь.

— Берегите себя, барин, — прошептала она.

— Берегите себя вы, — ответил Всеволожский.

Он спустился по лестнице, вышел на набережную. Нева была серой, холодной, быстрой. По противоположной стороне шёл человек в чёрном пальто — близнец, тот, что повыше. Он не смотрел на Всеволожского, но Всеволожский знал: он всё видит. Всё слышит. Всё передаст.

Он закурил папиросу, выпустил дым в низкое ноябрьское небо. Пальцы дрожали — не от холода. Он только что проиграл. Не в драке, не в перестрелке, а в том, что важнее: в правде.

Но он не собирался сдаваться.

— Фома, — сказал он, когда вернулся в контору, — садись и пиши.

— Что писать, Василий Петрович?

— Письмо. В Тверь. Фогелю. Спроси, где он был в ночь исчезновения поручика. И — попроси у него список всех имён, которые он знает. Всех, кто в «Тени». Нам нужно их опередить.

— Опередить? — удивился Фома. — Нас же четверо — вас, я, Надежда Петровна и баронесса? А баронесса, кстати, на чьей стороне?

— Ни на чьей, — ответил Всеволожский. — Она — против нас. Но мы найдём союзников. Среди тех, кто тоже устал служить «Тени». Такие есть. Я знаю.

Он подошёл к окну, посмотрел на улицу. Близнецы стояли у фонаря — оба. И третий — в чёрном плаще — стоял чуть поодаль, у арки.

— Они ждут, — сказал Всеволожский. — Пусть ждут. Мы всё равно пойдём. Не сегодня. Но завтра.

Он вынул браунинг, проверил обойму. Четыре патрона. Слишком мало.

— Фома, — сказал он. — Сходи на Лиговку, к знакомому оружейнику. Купи патроны. Много. И принеси мне кофе. Покрепче.

Фома кивнул и вышел.

Всеволожский остался один.

Он сел за стол, достал чугунный ключ Анастасии Хованской, повертел в руках.

— Ты выведешь меня к правде? — спросил он шёпотом. — Или к смерти?

Ключ молчал.

Но Всеволожский знал: он всё равно пойдёт.

Потому что не мог иначе.

Глава 8. Старый друг

Вечер опустился на Петербург внезапно, как чёрная штора, которую кто-то невидимый сорвал с карниза и бросил на город. В шестом часу ещё было серо, но смутно, с надеждой на сумерки, а в седьмом уже наступила ночь — непроглядная, ноябрьская, с мелким снегом, который кружился в свете фонарей, падал на мостовую и таял, не успев добелить. Всеволожский сидел в конторе один — Надя осталась в больнице, врачи сказали, что последние процедуры займут до утра, — и перебирал бумаги. Дневник поручика, письмо княгини, карта с красными крестами, чугунный ключ Анастасии Хованской. Четыре предмета, четыре нити, которые вели в одну точку — туда, где пряталась «Тень».