Владимир Кожедеев – Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2 (страница 4)

Он вспомнил человека в маске — венецианской, с длинным носом. «Приходите завтра в полночь на Малую Неву, к старой лесопилке. Приходите один». Завтра — это сегодня. Полночь — через два часа.

Всеволожский взял со стола браунинг, проверил обойму. Пять патронов — хватит. Потом положил оружие обратно. Человек в маске сказал: без оружия. Значит, пойдёт без оружия. Не потому, что верит ему — потому, что другого выхода нет.

Он надел пальто, вышел в коридор, спустился по лестнице. Близнецы у фонаря смотрели на него, но не двинулись с места.

— Я иду на встречу, — сказал он им. — Можете не докладывать. Они уже знают.

Он свернул на Литейный, потом на Шпалерную, потом на набережную. И пошёл к Малой Неве — через мост, через пустынные улицы, через тишину, которая сгущалась с каждым шагом, как туман над болотом.

В кармане его пальто лежали чугунный ключ Анастасии Хованской, письмо княгини Шереметевой и скатанная в трубку карта с красными крестами. И больше — ничего. Ни надежды, ни страха, ни веры.

Только холодная, злая решимость.

Он узнает правду.

Даже если она убьёт его.

Глава 4. Ночная прогулка

Малая Нева в ноябре — это не река, а чёрная, маслянистая жижа, которая течёт так медленно, что кажется, будто она стоит на месте, застыла, умерла. Берега её пустынны — ни гуляющих, ни извозчиков, ни даже бродяг, потому что бродяги предпочитают более тёплые места, у труб с горячей водой или у хлебных развалов. Здесь же — только ветер, только холод, только гудки пароходов с Большой Невы, которые доносятся приглушённо, как будто из другого мира, из той жизни, где ещё есть тепло и люди.

Всеволожский шёл по набережной уже сорок минут. Он пересёк Литейный мост, миновал Петроградскую сторону, вышел к Малой Неве там, где она отделяется от Большой, и двинулся вверх по течению — к лесопилке, которую указал человек в маске. Дорога была плохой — булыжник выщерблен, кое-где зияли провалы, в которых стояла вода, смешанная с грязью и конским навозом. Фонарей почти не было, и Всеволожский шёл почти на ощупь, освещая путь карманным фонарём — тем самым, старым, с жестяным отражателем, который он возил с собой ещё с тверских времён. Свет выхватывал из темноты стены заброшенных складов, штабеля гнилых досок, ржавые рельсы, уходящие в никуда.

Лесопилка стояла на самом берегу — огромное, тёмное здание из красного кирпича, с выбитыми окнами и провалившейся крышей, которая местами обрушилась, открывая небо — серое, низкое, с редкими звёздами, которые казались не живыми огнями, а заплатками на саване. Запах здесь стоял такой, что перехватывало дыхание: гнилые опилки, пресная вода, тина, и ещё что-то химическое, удушливое, может быть, креозот, которым пропитывали шпалы.

Всеволожский остановился в двадцати шагах от входа. Прислушался. Тишина. Только вода плещется о сваи, да где-то вдалеке лает собака — не злобно, а тоскливо, как будто она тоже потеряла кого-то и не может найти.

«Они здесь, — подумал он. — Чувствую. Или — нет, и я зря пришёл».

Он полез в карман, достал браунинг. Взвел курок. Человек в маске сказал: «Приходите один. Без оружия». Он пришёл один. Но без оружия — нет. Не потому, что не доверял, а потому, что доверие в его профессии стоило дороже, чем жизнь. Он уже один раз доверился — в деле Соболева — и посадил невиновного. Второй раз не доверится никому.

Браунинг был тяжёлым, холодным, и эта тяжесть успокаивала. Всеволожский сунул его в карман пальто — не в кобуру, а так, чтобы можно было выхватить в одно движение. И пошёл к дверям.

Двери были распахнуты — одна висела на одной петле, другая лежала на земле, втоптанная в грязь. Всеволожский перешагнул порог и оказался внутри.

Темнота здесь была не просто темнотой — она была плотной, вязкой, как дёготь. Фонарь выхватывал куски пространства: ржавые механизмы, груды досок, бетонные столбы, покрытые многолетней копотью. В центре цеха, там, где когда-то стояла пила, зияла пустота — только чёрное пятно на полу, маслянистое, как пролитая кровь.

— Я пришёл, — сказал Всеволожский в пустоту. — Где вы?

Тишина. Потом — шорох. Слева. За штабелем досок. Всеволожский повернулся, направил фонарь.

Никого.

Шорох повторился — справа. Он повернулся — никого.

Третий шорох — сзади. Всеволожский хотел обернуться, но не успел. Удар пришёлся по руке, выбив фонарь. Стекло разбилось, керосин разлился по полу, вспыхнул — на секунду, не больше, — и погас, оставив после себя только запах гари и короткую вспышку, в которой Всеволожский успел увидеть их. Четверо. В чёрных пальто. С лицами, которых он не разглядел.

Второй удар пришёлся в спину — между лопаток, так, что перехватило дыхание. Всеволожский упал на колени, но не выпустил браунинг — успел выхватить, взвести курок, выстрелить. Пуля ушла в темноту, никого не задев — судя по звуку, она впилась в бетонный столб и рассыпалась, взвизгнув металлическим осколком.

Его ударили по руке — браунинг отлетел в сторону, заскрежетал по бетонному полу и затих где-то в углу. Потом ударили по лицу — кулаком, тяжёлым, с кастетом или без, он не понял, но почувствовал вкус крови на губах, солёный, медный. Потом по рёбрам, потом по почкам. Всеволожский свернулся клубком, закрывая голову руками, но они били и били — молча, методично, как палачи, у которых давно не осталось ни жалости, ни злости, только работа.

— Хватит, — сказал голос из темноты. Не тот, который говорил с ним в квартире на Фонтанке. Другой — более низкий, властный, с хрипотцой, как у человека, который много курит и много приказывает.

Удары прекратились.

Всеволожский лежал на полу, на мокрых опилках, чувствуя, как кровь течёт из разбитой брови, заливает глаз, капает на бетон. Он слышал их дыхание — четырёх человек в чёрных пальто — и ещё чьё-то, пятое, которое было дальше. Там, в глубине цеха.

— Поднимите его, — велел голос.

Сильные руки схватили Всеволожского под мышки, поставили на ноги. Он шатался, ноги не слушались, но он стоял. Не падал. Не просил пощады.

Из темноты вышел человек. Он был высоким — выше всех остальных, — в длинном чёрном плаще, с надвинутым на лицо капюшоном. Лица не было видно — только тень. Но Всеволожский знал, что это не тот, кто говорил с ним в квартире. Голос — другой. И аура — другая. Более старая. Более злая. Более опасная.

— Ты пришёл, — сказал человек. — Я не думал, что ты такой дурак.

— Я детектив, — ответил Всеволожский, выплёвывая кровь на пол. — Дураки работают в полиции.

Человек хмыкнул — не то усмехнулся, не то просто выдохнул.

— Мы дали тебе шанс, Всеволожский. Уехать. Забыть. Жить. Ты не воспользовался. Теперь мы даём тебе второй. Последний.

— Что вы хотите? — спросил Всеволожский.

— Чтобы ты прекратил расследование. Чтобы ты забыл про «Тень». Чтобы ты забыл про Анастасию Хованскую. Чтобы ты забыл про Шереметевых. И чтобы ты уехал из Петербурга. Навсегда.

— А если я откажусь?

— Тогда, — человек сделал шаг вперёд, и Всеволожский увидел его лицо — бледное, морщинистое, с глубокими тенями под глазами, с тонкими, бескровными губами, — тогда ты умрёшь. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. И никто не придёт на твои похороны. Потому что некому будет прийти. Твою бывшую жену мы уже достали. Твоего помощника — достанем. Твоего старого друга Белова — заставят замолчать. И ты будешь лежать в сырой земле, и никто не вспомнит твоего имени. Такая работа, Всеволожский. Такие правила.

Всеволожский молчал. Смотрел в глаза этому человеку — серые, холодные, пустые, как зимняя Нева, — и думал о том, что он прав. Правила такие. Или ты убиваешь правду, или правда убивает тебя.

— Я не уеду, — сказал он.

Человек вздохнул — устало, как будто ждал этого ответа и надеялся на другой.

— Тогда живи с этим, — сказал он.

Повернулся и ушёл в темноту. Четверо в чёрных пальто — за ним. Шаги затихли, растворились в шуме ветра и плеске воды.

Всеволожский остался один.

Он постоял, отдышался. Ощупал рёбра — кажется, целы. Повернул голову — шея двигалась, больно, но терпимо. Пошарил рукой по полу, нашёл браунинг, сунул в карман. Потом нашёл фонарь — разбитый, бесполезный, — и отбросил в сторону.

Он вышел из лесопилки, шатаясь, держась за стены, и побрёл к городу.

Дождь усилился. Холод пробирал до костей. В кармане лежал чугунный ключ Анастасии Хованской, письмо княгини Шереметевой, скатанная в трубку карта с красными крестами — и больше ничего. Ни денег, ни документов, ни даже спичек, чтобы закурить.

Он шёл по набережной, мимо пустынных складов, мимо заколоченных домов, мимо фонарей, которые давно погасли, и думал о том, что Надя, наверное, ждёт его с кофе. Будет плакать, когда увидит его лицо. Будет звать врача. Будет клясть его за то, что он не умеет беречь себя.

Он знал: она права. Он не умеет беречь себя. Ни себя, ни других. Он умеет только искать правду — и находить её, когда уже поздно.

Чугунный мост через Малую Неву был старым — перила чугунные, с отлитыми амурами, у которых не хватало крыльев и голов. Всеволожский остановился на середине, посмотрел на воду. Чёрную. Холодную. Быструю.

«Анастасия Хованская, — подумал он. — Ты утопилась здесь? Или тебя утопили? Я узнаю. Я всё узнаю».

Он пошёл дальше.

А сзади, на том берегу, у самого края воды, стояла Тень. Высокая. Чёрная. Прямая. И смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте.