Владимир Кожедеев – Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2 (страница 3)

— Назовите это имя, — потребовал Всеволожский.

Человек в маске покачал головой.

— Не здесь, — сказал он. — Не сейчас. Стены здесь — не стены. У них есть уши. И глаза. Завтра. В полночь. Малая Нева, старая лесопилка. Приходите один. Без оружия. Без помощников. Без Фомы. Без Нади. Если придёте с кем-то — я не появлюсь. И вы никогда не узнаете правду.

— Почему я должен верить вам? — спросил Всеволожский.

— Потому что, — ответил человек, отступая назад, в темноту, — я единственный, кто знает, почему вы ошиблись в деле Соболева. Не фабрикант Калитин. Не князь Щербатов. Я. Я подставил невиновного. Я написал то письмо. Я нанял лжесвидетелей. И я могу рассказать вам, кто мне заплатил. Если вы придёте.

Он исчез. Просто растворился в темноте, как тот странный человек у мусорных баков на Лиговке. Только запах остался — нафталин, сырость, и что-то сладковато-гнилостное, как из старого склепа.

Всеволожский опустил браунинг. Рука его дрожала — не от страха, от злости. От бессилия. От того, что правда была так близко — и так далеко одновременно.

Он подошёл к столу, смахнул свечи, скатал карту. Карта была нужна — на ней были отмечены все адреса, все тайные места, все логова «Тени». Он спрятал её во внутренний карман пальто — туда же, где лежал чугунный ключ Анастасии Хованской и письмо княгини Шереметевой.

Потом вышел из квартиры, спустился по лестнице, вышел на набережную.

Дождь всё шёл. Фонари горели тускло. Фонтанка, чёрная, мутная, текла куда-то в сторону Невы, в сторону залива, в сторону моря — в сторону свободы, которой у Всеволожского не было и, наверное, никогда не будет.

Он посмотрел на часы — цепочку серебряную, с гравировкой «За усердие». Было половина десятого вечера.

До полуночи оставалось больше суток.

Целая вечность.

И всего один шаг — до правды, которая может его убить.

Он пошёл домой. На Литейный. К Наде, которая ждала его с кофе.

И думал о том, что, наверное, она снова будет плакать, когда узнает, куда он собирается.

Но он всё равно пойдёт.

Потому что не мог иначе.

Глава 3. Слежка

Всеволожский заметил их на второй день после посещения квартиры на Фонтанке. Он возвращался от Белова — старого пристава, который принял его в кабинете на Большой Морской, но ничего утешительного не сказал, — и уже на подходе к Литейному почувствовал спиной тот особенный, ледяной взгляд, который невозможно спутать ни с чем. Не любопытство прохожего, не рассеянный взгляд зазевавшегося обывателя — прицельный, плотный, профессиональный. Всеволожский знал этот взгляд, потому что сам смотрел так на подозреваемых. Значит, теперь смотрели на него.

Он не обернулся. Не ускорил шаг. Не полез в карман за браунингом. Шёл ровно, как шёл всегда, — размеренно, чуть сутулясь, опустив голову, чтобы козырёк кепки скрывал лицо от уличных фонарей. Но краем глаза, боковым зрением, которое он натренировал за годы сыска лучше любого снайпера, он видел их. Двое. В чёрных пальто — длинных, дорогих, не по погоде лёгких, как будто их обладатели не чувствовали холода. Шли на расстоянии двадцати шагов, держась теневой стороны, синхронно, как механические куклы.

На углу Литейного и Невского Всеволожский резко свернул в арку, проскочил через двор, выскочил на параллельную улицу и затаился в подворотне. Через минуту они появились — растерянные, озирающиеся, потерявшие цель. И тогда он увидел их лица. Одинаковые. Как у близнецов. Те же острые скулы, те же глубоко посаженные глаза, те же тонкие, бескровные губы. Только один был чуть выше ростом, а другой — чуть шире в плечах, но издали их можно было перепутать. Или — так и было задумано.

Всеволожский выждал, пока они уйдут, и двинулся к конторе другим путём — через Симеоновскую, мимо Владимирской церкви, дворами. Но они уже ждали его у подъезда. Стояли под фонарём, курили, и дым от их папирос поднимался вверх прямыми, неподвижными столбами — ветра не было, и город замер в предзимней, гнетущей тишине.

— Добрый вечер, господин Всеволожский, — сказал тот, что повыше, когда детектив поравнялся с ним. Голос — скрипучий, без интонаций, как у чтеца, который зачитался и забыл, что текст должен трогать душу. — Поздний час для прогулок.

— А для стояния под чужими окнами? — ответил Всеволожский, не останавливаясь. — Не поздний?

— Мы никого не ждём, — сказал второй, тот, что пошире. — Мы просто дышим воздухом. Петербургский воздух, знаете ли, полезен для здоровья.

— Особенно когда идёт снег? — спросил Всеволожский, кивнув на небо, с которого начинала сыпать мелкая, колючая крупа.

— Особенно тогда, — согласился первый.

Всеволожский открыл дверь, шагнул в подъезд и захлопнул её перед носами близнецов. Но даже сквозь матовое стекло видел: они не ушли. Стояли, курили, смотрели.

На следующий день они появились у больницы, где лежала Надя.

Всеволожский пришёл навестить её после обеда — принёс цветы (хризантемы, жёлтые, осенние), апельсины, завернутые в вощёную бумагу, и книгу — роман Тургенева «Дворянское гнездо», который она любила ещё в молодости. Надя была уже лучше — рана затягивалась, врачи обещали выписать через неделю, и она даже шутила, что, может быть, встанет на ноги раньше, чем её бывший муж попадёт в очередную передрягу.

Она шутила, но глаза её были серьёзными, и Всеволожский знал почему. Она боялась. Не за себя — за него. И когда он поцеловал её в лоб и вышел на больничное крыльцо, он увидел их. Стояли у чугунной ограды, на той стороне улицы, и смотрели. Не на больницу — на него. Близнецы. Те же пальто, те же лица, та же синхронная неподвижность.

Всеволожский подошёл к ним. Остановился в трёх шагах.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Чтобы вы уехали из Петербурга, — ответил тот, что повыше.

— Навсегда, — добавил тот, что пошире.

— А если я откажусь?

— Тогда мы будем встречаться чаще, — сказал первый.

— Нам это не трудно, — сказал второй. — Нам платят.

— Кто платит?

— Тот, кто не хочет, чтобы вы искали правду, — ответили они хором, и в голосах их не было ни угрозы, ни насмешки — только тупая, механическая констатация факта, как у часового механизма, который заведён и будет тикать, пока не сломается.

Всеволожский сжал кулаки, но не ударил. Не потому, что боялся — потому, что понимал: они только исполнители. Ударь он одного — придут четверо. Убей он двоих — придут десять. И Надя будет в опасности, и Фома, и те, кто хоть как-то связан с ним. А он не хотел больше рисковать чужими жизнями. Своей — сколько угодно. Но не их.

Он развернулся и ушёл. Близнецы не пошли за ним — остались у ограды, провожая его взглядами, как провожают приговорённого к казни, когда тот идёт на эшафот.

Вечером Всеволожский позвонил Белову.

Аппарат в сыскном отделении был старым, немецким, с медной трубкой и трещоткой вместо звонка. Всеволожский накрутил ручку, подождал, пока на том конце ответят. Голос Белова был глухим, усталым — видно, день выдался тяжёлый.

— Пал Палыч, это я, — сказал Всеволожский.

— Василий? — Белов оживился, но ненадолго — тут же голос его снова стал осторожным, как у человека, который боится, что его подслушивают. — Ты по делу? Или просто позвонил?

— По делу. «Тень». Я знаю, что ты знаешь о ней. Скажи мне, кто они. Кто за ними стоит. Как их найти.

Белов молчал. Так долго, что Всеволожский уже подумал: не обойдётся ли, не положит ли трубку. Но старый пристав заговорил — тихо, почти шёпотом, как на исповеди:

— Василий, оставь это. Не лезь. Тебя убьют, и никто не спросит. Даже я не смогу тебя защитить. У них покровители — выше, чем ты можешь себе представить. Генералы, министры, может быть, даже кто-то из императорской фамилии. Я не знаю точно, но догадываюсь. И если я начну копать — меня сотрут в порошок. Тебя — тоже.

— Значит, ты знаешь, кто они, — сказал Всеволожский. — Знаешь, но молчишь.

— Я защищаю себя, — ответил Белов. — И тебя заодно. Если хочешь жить — уезжай из Петербурга. В Москву, в Киев, в деревню. Куда угодно. Забудь про «Тень». Забудь про Анастасию Хованскую. Забудь про княгиню Шереметеву. Они мертвы. И ты будешь мёртв, если не остановишься.

— А те, кто ещё жив? — спросил Всеволожский. — Те, кого они убьют завтра, послезавтра, через неделю? Мне тоже забыть про них?

— Ты не бог, Василий, — устало сказал Белов. — Ты сыщик. Твоё дело — находить воров и убийц. А не спасать мир.

— А если убийца — сам мир? — спросил Всеволожский.

Белов не ответил. В трубке зашипело, затрещало — связь прервалась, или он сам положил трубку. Всеволожский нажал на рычаг, подождал, накрутил ручку снова. Молчание. Абонент не отвечал.

Он повесил трубку.

Впервые в жизни он остался совсем один. Без союзников. Без поддержки. Без надежды на чью-либо помощь. Фома — хороший помощник, но не боец. Надя — женщина, которую он уже подставил один раз. Белов — друг, но друг, который боится. Да и что он мог сделать? Пойти против генералов и министров с одним браунингом и связкой отмычек?

Всеволожский подошёл к окну, выглянул на улицу. Они стояли у фонаря. Ждали. Курили. Идиоты, которые не чувствуют холода.

«Близнецы, — подумал он. — Может, и не близнецы вовсе. Может, просто два человека с одинаковыми лицами, которых наняли, чтобы запугать меня. Или — убить. Но если бы они хотели убить, они бы уже убили. На мосту. В подворотне. У больницы. Значит, им ведено только наблюдать. И — передавать. Кому? Тем, кто выше. Тем, кто сидит в тени и ждёт».