Владимир Кожедеев – Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2 (страница 2)

Одна из них не двигалась.

Она стояла у перил моста, высокая, чёрная, неподвижная. И смотрела прямо на дом.

— Тень, — прошептал Всеволожский. — Они уже знают. Они ждут.

Он задернул занавеску, достал браунинг, проверил обойму. Патронов было шесть — хватит, чтобы отстреляться, если придётся. Но стрелять он не хотел. Не потому, что боялся — потому, что надеялся договориться.

Всеволожский вышел из квартиры, спустился по лестнице, вышел на улицу. Дождь всё так же моросил, фонари всё так же горели тускло.

У Чугунного моста никого не было.

Тень исчезла.

Всеволожский стоял на тротуаре, сжимая в кармане чугунный ключ, и думал о том, что княгиня была права: Тень не исчезла. Она переехала. И теперь он должен найти её — или она найдёт его.

Он повернулся и пошёл домой.

На Литейном, у дверей своей конторы, он вдруг остановился. В окне горел свет — но он помнил, что выключил лампу перед уходом. Фома ушёл в пять, и ключи от конторы были только у них двоих.

Всеволожский достал браунинг, снял с предохранителя, осторожно отпер дверь.

Внутри, в кресле у стола, сидела Надя.

Она была в его халате — слишком большом для неё, с засученными рукавами — и держала в руках чашку кофе. Увидев браунинг, она не испугалась, только усмехнулась:

— Вася, убери. Это я. Ждала тебя. Думала, ты уже пришёл.

— Я искал Тень, — сказал Всеволожский, пряча оружие.

— Нашёл?

— Пока нет. Но она знает, где я.

Надя поставила чашку, подошла к нему, посмотрела в глаза — долго, пристально, как смотрят на человека, которого боятся потерять.

— Вася, — сказала она. — Не лезь в это дело. Прошу тебя.

— Не могу, — ответил он. — Я должен.

— Знаю, — она вздохнула. — Поэтому я и жду тебя. Поэтому я всё ещё здесь.

Она обняла его — осторожно, не прижимаясь сильно, потому что знала, что он мокрый и грязный. Он положил голову ей на плечо — впервые за много лет — и закрыл глаза.

За окном моросил дождь.

Где-то на Чугунном мосту, у чугунных перил, стояла Тень.

И ждала.

Глава 2. Квартира на Фонтанке

Набережная Фонтанки в ноябре — это место, где время останавливается. Не потому, что здесь красиво или торжественно, а потому, что здесь слишком много прошлого — оно налипло на чугунные решётки мостов, пропитало стены домов, застыло в чёрной воде канала, которая течёт так медленно, что кажется, будто она не течёт вовсе. Всеволожский любил эту набережную в молодости, когда гулял здесь с Надей, ещё до свадьбы, когда мир казался понятным и устроенным. Теперь он шёл по ней один, под дождём, и чувствовал себя призраком, который вернулся в места, где когда-то был счастлив, и не узнаёт их.

Дом 72 стоял в глубине, за чахлыми деревьями, которые давно не видели садовника. Когда-то это был особняк — наверное, богатый, наверное, с колоннами и лепниной, с парадной лестницей и гостиными, где танцевали мазурку. Теперь от былой роскоши остались только стены — грязно-жёлтые, с облупившейся штукатуркой, и окна, заколоченные досками там, где жильцы не могли позволить себе стёкла. Доходный дом. Коммунальные квартиры. Общая кухня на двадцать комнат, один сортир на этаж, запах кошек и дешёвых щей, который въелся в стены так глубоко, что не выветрится никогда.

Всеволожский поднялся на крыльцо — ступени были выщерблены, перила шатались. Дверь оказалась незапертой — кто-то сломал замок, и теперь она держалась на одной петле, скрипя и раскачиваясь от ветра. Внутри было темно. Лампочки не горели — кто-то выкрутил их для экономии, или они перегорели ещё в прошлом веке, и никто не удосужился вставить новые. Всеволожский достал фонарь — тот самый, верный, с жестяным отражателем, — и луч света выхватил лестницу.

Лестница была широкой, когда-то парадной, с чугунными перилами, на которых были отлиты затейливые узоры — виноградные лозы, амуры, женские головы с распущенными волосами. Но теперь узоры забились грязью, чугун покрылся ржавчиной, и перила казались не украшением, а намёком — на то, что всё проходит, всё умирает, даже красота. Ступени были каменными, истёртыми миллионами ног — тут ходили баре, ходили купцы, ходили чиновники, ходили рабочие, ходили дети, которые давно состарились и, наверное, тоже умерли.

Всеволожский поднимался медленно, стараясь не шуметь — хотя в этом доме нельзя было ступить бесшумно, потому что каждая ступенька стонала под ногой, каждая площадка скрипела, как старая телега. На площадках стояли мусорные вёдра, чугунные, с выбитыми буквами «SPB» — такие же, как у дома 16 на Лиговке. Из-за дверей доносились звуки — где-то плакал ребёнок, где-то ругались мужики, где-то играла гармошка, и хриплый, пьяный голос выводил: «Ах, зачем ты, моя радость, меня разлюбила…»

Квартира 41 была на четвёртом этаже, в самом конце коридора. Дверь — старая, дубовая, с бронзовым номером, который давно почернел — была приоткрыта. Не заперта. Приглашала войти. Или — предупреждала об опасности.

Всеволожский постоял секунду, прислушался. Тишина. Только ветер гудит где-то наверху, в чердачных провалах, и капает вода — то ли с крыши, то ли из прорванной трубы. Он толкнул дверь, перешагнул порог.

Квартира была маленькой — три комнаты, кухня, кладовка. Пустой. Совершенно пустой, как будто здесь никогда никто не жил. Ни мебели, ни вещей, ни даже обоев — только голые стены, крашенные когда-то в зелёный цвет, а теперь покрытые пятнами сырости и плесени. Паркет вздыбился, кое-где доски выпали, и в чёрные провалы было страшно смотреть — казалось, оттуда сейчас вылезет что-то нехорошее, мохнатое, с когтями.

Но странность была не в пустоте.

В центре самой большой комнаты, на полу, стояли свечи. Много свечей — десятка два, оплывших, с натёками воска, которые застыли в причудливые фигуры, похожие на плачущие лица. Все свечи были зажжены — Всеволожский видел, как дрожат маленькие жёлтые язычки пламени, как они отбрасывают тени на стены, как тени эти шевелятся, будто живые. Между свечами стоял стол — простой, кухонный, покрытый клеёнкой, которая лопалась от времени и налипала на руки, если до неё дотронуться.

На столе лежала карта.

Не новая, не типографская — самодельная, склеенная из нескольких листов ватмана, с карандашными пометками, с флажками, с крестами и кружками. Всеволожский подошёл ближе, поднёс фонарь. Карта была старой — на ней были отмечены дома, которых уже нет, улицы, которые переименовали, каналы, которые засыпали. Но главное — кресты. Красные, нарисованные тушью или кровью — он не мог разобрать, да и не хотел.

Вот Лиговка, дом 16 — тот самый, где он был вчера. Красный крест, жирный, нарисованный с нажимом, как будто тот, кто ставил его, хотел продавить бумагу насквозь. Вот Пески — целое скопление крестов, десяток, не меньше. Вот Васильевский остров — три креста, на Малом проспекте, на Среднем, на набережной Макарова. И — вот оно. Литейный проспект, дом 18, его собственная контора.

Красный крест. Самый жирный. Самый страшный.

— Они знают, — прошептал Всеволожский. — Знают всё.

Он поднял глаза от карты. В дальнем углу комнаты, за свечами, что-то шевельнулось. Не тень — тень была на стене, а здесь, в углу, было что-то тёмное, плотное, почти осязаемое. Всеволожский выхватил браунинг — не целясь, на рефлексе, так, как учили в сыскном отделении: выхватывай, взводи курок, держи на уровне груди.

— Выходи, — сказал он. — Я вижу тебя.

Тёмное шевельнулось, отделилось от стены и шагнуло в круг света.

Это был человек. Высокий, худой, в чёрном сюртуке, который сидел на нём как на вешалке — плечи узкие, рукава длинные, пальцы торчат, как спицы. На лице — маска. Карнавальная, венецианская, с длинным, крючковатым носом, с чёрными прорезями для глаз, из которых смотрели живые, человеческие зрачки. Маска была старой — краска облупилась, у переносицы виднелась трещина, заклеенная сургучом.

— Здравствуйте, Василий Петрович, — сказал человек глухим, искажённым голосом. — Мы ждали вас раньше. Но вы пришли. Это главное.

— Кто вы? — спросил Всеволожский, не опуская оружия.

— Я — тот, кто знает правду о тени на старинном стекле, — ответил человек. — Тот, кто может рассказать вам, что на самом деле случилось с Анастасией Хованской. Тот, кто может открыть вам имя настоящего убийцы — не Карла Штольца, не его сына, не его внука, а того, кто стоит над всеми ними и тянет ниточки уже сто лет.

— Вы член «Тени»? — спросил Всеволожский.

Человек в маске засмеялся — тихо, безрадостно, как смеются над чужой глупостью.

— Я не член «Тени», — сказал он. — Я — слуга. Но слуга, который устал служить. И который хочет, чтобы эта история кончилась. Так же, как вы.

Он сделал шаг вперёд, и Всеволожский инстинктивно вскинул браунинг выше — на уровень головы.

— Не бойтесь, — сказал человек. — Я не причиню вам вреда. Если бы я хотел убить вас, вы бы уже были мертвы. Вчера, на Чугунном мосту. Или сегодня, у вашей конторы. Но вы живы. Потому что я не хочу вашей смерти. Я хочу правды.

— Какой правды?

— О том, кто убил Анастасию Хованскую. О том, кто создал «Тень». О том, кто стоит за всеми убийствами, за всеми подлогами, за всеми тайнами, которые вы распутывали в усадьбе Хованских и в Красном Бору. Тот же человек. Одна и та же нить. Имя, которое вы не найдёте ни в каких бумагах, потому что его вычеркнули из всех документов сто лет назад.