Владимир Кожедеев – Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2 (страница 1)
Владимир Кожедеев
Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2
Часть 3. Дело о тени
Глава 1. Чугунный мост
Петербург в ноябре — это не город, а предчувствие конца. Не того, библейского, с трубами и всадниками, а обыкновенного, петербургского — когда небо давит так низко, что, кажется, можно достать рукой до рваных, свинцовых туч, а воздух становится густым, как кисель, и дышать им можно только с усилием, как будто каждый вдох — последний. Василий Всеволожский любил этот город и ненавидел его одновременно. Любил за то, что здесь каждая улица помнила чью-то судьбу, ненавидел — за то, что эти судьбы чаще всего кончались в воде, в подворотне или в долговой яме.
Лиговский проспект в такую погоду выглядел особенно уныло. Дождь шёл, не переставая — не тот весёлый, летний, после которого пахнет мокрой листвой и свежестью, а осенний, мелкий, въедливый, который пробирается под воротник, стекает за шиворот и заставляет кутаться в пальто, тщетно надеясь на тепло. Фонари горели тускло — газовые рожки едва освещали мостовую, и тени от редких прохожих ложились на мокрый асфальт длинными, искажёнными кляксами, похожими на призраков.
Чугунный мост через Лиговский канал был стар — его чугунные перила, отлитые ещё при Николае Павловиче, покрылись ржавчиной и птичьим помётом, а мостовая давно просела, и в выбоинах стояла вода. Канал, узкий и чёрный, тянулся вдоль проспекта, как застывшая вена, в которой вместо крови текла мутная, дурно пахнущая жижа. Говорили, что в этом канале топили кошек и некрещёных младенцев. Говорили, что по ночам здесь можно встретить нечистую силу. Всеволожский не верил в нечистую силу. Он верил в людей — и в то, что люди способны на зло гораздо более страшное, чем любой призрак.
Дом 16 стоял у самого моста — старый, пятиэтажный, доходный, с облупившейся жёлтой штукатуркой и глубокими провалами окон, в которых не горел свет. Фасад его был когда-то украшен лепниной — амурчиками, гирляндами, женскими головками с распущенными волосами, — но теперь от этой красоты остались только осколки: у одного амурчика не хватало крыла, у другого — головы, гирлянды обвалились, обнажив голый кирпич, а женские головки походили на черепа, которых забыли убрать с поля битвы.
Всеволожский постоял на тротуаре, поднял воротник пальто, закурил папиросу. Табак горчил на языке, дым смешивался с дождём и уносился куда-то в сторону канала. В кармане пальто лежал чугунный ключ с инициалами «А.Х.» — тот самый, который дал ему Фогель. Ключ был тяжёлым, холодным, и Всеволожскому казалось, что он чувствует его тяжесть даже через плотное сукно.
«Анастасия Хованская, — подумал он. — Ты умерла сто лет назад, но твоя тень всё ещё бродит по этому городу. Что ты спрятала? Кого ты защищала? И почему я должен расплачиваться за твои тайны?»
Он не знал ответа. Знал только, что княгиня Шереметева, умирая, не солгала — она не умела лгать, даже когда ложь могла спасти ей жизнь. И если она сказала, что Тень перебралась в Петербург, значит, так оно и было.
Всеволожский уже собрался переходить мост, когда заметил его.
Человек стоял у мусорных баков — тех самых, чугунных, с выбитыми латинскими буквами «SPB», которые ставили по городу ещё при Александре Втором. Он был высоким, почти под два метра, но сутулым, как будто его плечи давила невидимая тяжесть. Плащ — чёрный, длинный, до пят — был накинут прямо на голое тело, под ним не виднелось ни сюртука, ни жилета. Руки, бледные, почти синие, шарили по бакам, вытаскивая какие-то тряпки, рассматривали их и бросали обратно.
Всеволожский замер. Что-то в этом человеке было неправильным — не в его одежде, не в его поведении, а в той тишине, которая его окружала. Дождь, казалось, переставал падать в радиусе трёх шагов от него. Тени не ложились на его лицо — оно оставалось в тени, даже когда над головой горел фонарь.
— Эй, — окликнул Всеволожский, делая шаг вперёд. — Вам помочь?
Человек замер. Не обернулся, не поднял головы — просто замер, как заводная игрушка, у которой кончился завод.
— Всеволожский, — сказал он глухим, почти механическим голосом. — Василий Петрович. Частный детектив. Литейный проспект, дом 18, квартира 3. — Он поднял голову, и Всеволожский увидел его лицо — бледное, восковое, с глубокими морщинами, которые складывались в странный, нечеловеческий узор. Глаза были светлыми, почти белыми, и в них не было ни зрачков, ни радужки — только пустота. — Уходите, Всеволожский. Они уже знают, что вы здесь. Они ждут. Они всегда ждут.
— Кто ждёт? — спросил Всеволожский, не отступая. — О ком вы говорите?
Человек не ответил. Он отвернулся, и плащ его — чёрный, длинный — взметнулся, как крыло исполинской птицы. Сделал шаг к каналу — и исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только запах — нафталин, сырость и что-то сладковато-гнилостное, как из старого склепа.
Всеволожский подошёл к тому месту, где только что стоял незнакомец. Ни следов, ни обрывков ткани, ни записок. Только мусорные баки, чугунные, холодные, с выбитыми буквами «SPB».
«Белая горячка, — подумал он. — Или очередная подстава. Или — он прав, и они действительно знают».
Он перешёл Чугунный мост, поднялся на крыльцо дома 16. Дверь была старой, дубовой, с бронзовым молотком в виде львиной головы. Всеволожский подёргал — закрыто. Тогда он достал связку отмычек (не браунингом же дверь взламывать) и принялся за работу.
Замок поддался на третьей попытке.
Внутри было темно. Свет с улицы едва пробивался сквозь запылённые стёкла, и Всеволожский вынужден был достать карманный фонарь — тот самый, с жестяным отражателем, который возил с собой ещё с тверских времён. Свет выхватил лестницу — широкую, с чугунными перилами, на которых когда-то были отлиты затейливые узоры, но теперь узоры забились грязью и паутиной. Лампочки не горели — кто-то выкрутил их или разбил. На стенах, там, куда падал свет, были видны надписи — неприличные, глупые, оставленные то ли дворниками, то ли пьяными жильцами.
Квартира, которую указала княгиня, была на четвёртом этаже, в конце коридора. Всеволожский поднялся медленно, держа фонарь перед собой и стараясь ступать бесшумно — хотя в этом доме, казалось, нельзя было ступить бесшумно, потому что каждая половица скрипела, каждая ступенька стонала под ногой.
Коридор на четвёртом этаже был узким, с низким потолком, который давил на плечи. Двери были старыми, оббитыми дерматином, с медными номерами, которые давно почернели. Квартира 16 — в самом конце, у стены, выходящей во двор.
Всеволожский постучал. Никто не ответил.
Постучал сильнее — та же тишина.
— Вам кого? — раздался голос за спиной.
Всеволожский обернулся, рука сама собой легла на карман, где лежал браунинг. В дверях соседней квартиры, приоткрыв дверь на цепочку, стояла старуха — маленькая, сгорбленная, в чёрном платке, с лицом, изрытым морщинами, как старая карта. Глаза её были мутными, но смотрели цепко — как смотрят люди, которые ничего не потеряли, кроме надежды.
— Мне нужны жильцы из шестнадцатой, — сказал Всеволожский.
— А нет никого, — ответила старуха. — Третью неделю никто не открывает. Полиция приходила, дверь взламывали. Там пусто. Только бумаги какие-то на полу валяются. И ещё…
— Что ещё? — спросил Всеволожский.
— Тень, — прошептала старуха, крестясь широким крестом. — Я видела её. Ночью. Она стоит у окна, высокая, чёрная, прямая. И смотрит на мост. Я в полицию ходила, а они сказали — белая горячка. А я не пью, барин. И не курю. Я видела. Тень. Та самая, что по дому ходит уже сколько лет.
— Сколько лет? — переспросил Всеволожский.
— Да сколько себя помню, — ответила старуха. — Я здесь с 1890 года живу. Тогда она была. И сейчас есть. А говорят — призрак немца, который повесился на чердаке. Или девочки, которую утопили в канале. Я не знаю. Знаю только — она есть.
Всеволожский кивнул, поблагодарил старуху и повернулся к двери квартиры 16. Достал ключ — тот самый, чугунный, с инициалами «А.Х.» — вставил в замочную скважину. Замок щёлкнул, поддался, дверь открылась.
Квартира была маленькой — две комнаты, кухня, кладовка. Пустой, без мебели, без вещей. Обои кое-где отклеились, свисали со стен, как лохмотья. На полу, на истёртом паркете, валялись бумаги — видимо, те самые, о которых говорила старуха. Всеволожский нагнулся, поднял один лист. Пыльный, пожелтевший, с каллиграфическим почерком — тем самым, которым княгиня Шереметева писала свои письма.
«Многоуважаемый Василий Петрович!
Если вы читаете это — значит, я умерла. Или вы умерли. Или мы оба. Но я надеюсь, что первое.
Я не рассказала вам всего в «Красном Бору» …»
Всеволожский читал, и с каждой строчкой сердце его сжималось всё сильнее. Княгиня знала о «Тени». Знала о Щербатове. Знала, куда ведут нити. И молчала — до самого конца, до последнего вздоха.
«Прощайте. Княгиня Екатерина Дмитриевна Шереметева».
Всеволожский сложил письмо, положил во внутренний карман пальто — туда же, где лежал чугунный ключ.
Он подошёл к окну. Окно выходило на Чугунный мост — тот самый, по которому он только что переходил. Вид был открыт: канал, чёрный, мутный; фонари, тускло горящие; дома на другой стороне — грязно-жёлтые, с пустыми глазницами окон. И тени — длинные, прямые, скользящие по мостовой.