Владимир Кожедеев – Дагерротип князя Щетинина (страница 3)

Ответы ждали его завтра, в остывшем кабинете помещика Олсуфьева, где на полу еще должны были сохраниться следы крови – и старой, и совсем недавней, пролитой уже в мирное время.

Когда за аптекарским помощником Брусникиным закрылась дверь, Лыков еще долго сидел неподвижно, глядя на оплывающую свечу. Мысли его текли медленно и тяжело, как смола по стволу сосны. Он думал о князе N., о Бородине, о засвеченной пластинке. Но краем сознания всё время цеплялся за своего недавнего спутника – станового пристава Игнатия Фомича Хлобуева.

Было в этом толстом, красномордом, вечно пьющем человеке что-то, что не давало покоя. Не фальшь – фальшь Лыков чуял за версту. А именно что-то другое. Какая-то несообразность, нестыковка между внешним обликом и внутренним содержанием. Хлобуев слишком старательно изображал из себя законченного провинциального дурака и пьяницу. Слишком громко жаловался на жизнь. Слишком часто прикладывался к фляге. И при этом – Лыков отметил это еще в тарантасе – глаза у него оставались трезвыми. Совершенно трезвыми. И смотрели они не тупо, а внимательно, цепко, по-хозяйски ощупывая каждую мелочь.

"Кто ты такой, Игнатий Фомич?" – подумал Лыков, задувая свечу.

Ответ на этот вопрос пришел наутро, и пришел самым неожиданным образом.

Глава 3. Игнатий Фомич без маски.

Утро в городе N. встретило Лыкова колокольным звоном и густым запахом сена, пыли и печеного хлеба, тянувшим с базарной площади. Он вышел на крыльцо гостиницы, намереваясь отправиться в полицейское управление, и нос к носу столкнулся с Хлобуевым.

Становой пристав стоял, прислонившись к забору, и сосредоточенно раскуривал короткую трубку. Вид у него был помятый: сюртук измят, на щеке след от подушки, глаза красные. От него разило перегаром так, что даже извозчичья лошадь на противоположной стороне улицы брезгливо отвернула морду.

– А, ваше благородие! – заулыбался Хлобуев, заметив сыщика. – Изволили почивать? А я вот, грешным делом, у знакомого протодьякона вчера малость засиделся. Человек он божественный, а насчет выпивки – чисто коммерции советник. Ну что, идем в управу? Я дорогу знаю.

Лыков молча кивнул и зашагал рядом. Хлобуев шел, слегка пошатываясь, но ноги ставил удивительно ровно, огибая лужи и колдобины с ловкостью человека, привыкшего ходить по этим улицам.

– Скажите, Игнатий Фомич, – негромко спросил Лыков, когда они завернули за угол, – вы давно в этой должности?

– Да уж годов пять будет, – вздохнул Хлобуев. – Как из военного ведомства поперли, так сюда и приткнулся. Место не больно хлебное, но с голоду не пухнем.

– А до того где служили?

Хлобуев покосился на Лыкова с неожиданной хитрецой.

– А что, ваше благородие, интересуетесь? Думаете, я тут просто так, пьянь уездная, при делегации приставлен? Так оно и есть. Пьянь и есть. – Он засмеялся, но смех вышел невеселым. – А служил я, коли интересно, в Кавказском корпусе. Пятнадцать лет. Под пулями горцев ходил, в разведку лазил, ранен дважды. Имею анну с мечами и бантом и орден Святого Владимира четвертой степени. Только они мне теперь, ордена эти, что мертвому припарки.

Лыков остановился и внимательно посмотрел на своего спутника. Тот стоял, сутулясь, и смотрел в землю. Пьяного вида как не бывало – перед Лыковым стоял военный, старый служака, привыкший к дисциплине и смерти.

– Что же случилось? – тихо спросил Лыков.

Хлобуев помолчал, потом махнул рукой.

– А чего теперь говорить. Дело прошлое. Был у меня друг, поручик, царство ему небесное. Вместе на Кавказе служили, вместе в разведку ходили, вместе водку пили. Он меня, можно сказать, от смерти дважды спасал. А потом… – Хлобуев сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. – Потом его нашли в крепости с простреленной головой. Официально – самоубийство. А я знал, что не сам он. Что свои же, из корпуса, его убрали. За то, что слишком много знал. О поставках гнилых, о воровстве интендантском. Я тогда шум поднял. Рапорт написал. В Петербург хотел ехать. А меня самого – под суд. За пьянство и неисполнение приказов. Разжаловали. Чуть под расстрел не пошел. Спасло только то, что Георгий на груди. Сослали сюда, в эту дыру, становым приставом. Чтобы не рыпался. Чтобы водкой заливал глаза и помалкивал. Я и заливаю. Десятый год заливаю. Только легче не становится.

Он достал флягу, сделал большой глоток и спрятал обратно. Лицо его стало спокойным и каким-то мертвым.

– Так что, ваше благородие, – добавил он, глядя Лыкову прямо в глаза, – вы меня не бойтесь. Я хоть и пьяница, а свое дело знаю. И людей здешних – тоже. Если хотите докопаться до правды, я помогу. Потому что правда – она одна. И я ее, может, за десять лет в первый раз учуял. В вашем деле. Тут тоже пахнет не просто убийством. Тут пахнет тем же, чем и на Кавказе. Казенным воровством и большой кровью, которую хотят списать на несчастный случай.

Лыков смотрел на этого странного человека и понимал, что обрел неожиданного союзника. Или, по крайней мере, проводника в этом темном лабиринте, имя которому – уездный город N.

– Идемте, Игнатий Фомич, – сказал он просто. – Показывайте вашу управу. И рассказывайте всё, что знаете про Олсуфьева и его людей. Только без водки. Голова должна быть ясной.

Хлобуев усмехнулся в усы.

– Без водки так без водки. Я, ваше благородие, могу и так. Это я больше для виду, чтобы не трогали. Чтобы думали: пьянь, мол, не опасен. А голова у меня, слава Богу, еще варит. Пошли.

И они зашагали дальше по пыльной улице, мимо куриц, гусей и заспанных мещан, мимо пожарной каланчи и голубого собора, к низкому желтому зданию полицейского управления, где в ящиках столов лежала засвеченная фотографическая пластинка, а в морге, на холодном мраморе, ждали своего часа два мертвеца – барин и слуга, связанные тайной сорокалетней давности.

Из прошлого Игнатия Фомича Хлобуева. Подробности, которые он не рассказал

То, что Хлобуев поведал Лыкову на улице, было лишь вершиной айсберга. Вся его предшествующая жизнь представляла собой историю, достойную пера романиста, но в России того времени такие истории случались на каждом шагу и никого не удивляли.

Игнатий Фомич Хлобуев родился в 1805 году в семье обер-офицера, дослужившегося до дворянства выслугой. Отец его, Фома Ильич, был человеком простым, из солдатских детей, и всю жизнь тянул лямку в армейской пехоте, пока под Лейпцигом не потерял руку и не получил чин прапорщика при отставке. Мать, Акулина Саввишна, происходила из мещанского сословия и вечно стеснялась своего мужицкого выговора перед благородными соседями.

Детство Игнатия прошло в гарнизонных городках, среди казарм, плацев и солдатских песен. Он рано научился ездить верхом, стрелять из пистолета и фехтовать на эспадронах – всему тому, что должен был уметь сын офицера, но чего не могли дать ему родители из-за скудости средств. Учился он у отставного унтера, старого служаки, прошедшего Суворова, который вбивал в него грамоту и арифметику посредством тяжелой линейки и соленых солдатских шуток.

В 1822 году, семнадцати лет от роду, Игнатий поступил юнкером в пехотный полк. Служба пошла легко: он был силен, вынослив, храбр до отчаяния и, что удивительно для человека его происхождения, обладал природным умом и сметкой. Начальство его ценило, солдаты любили за справедливость и умение пошутить в трудную минуту.

В 1828 году началась война с турками. Хлобуев участвовал в осаде Варны, где получил первое ранение – пуля пробила ему плечо. Тогда же он впервые увидел, что война – это не только геройство и слава, но и грязь, воровство и предательство. Интенданты воровали провиант, солдаты умирали от голода и болезней, а начальство писало победные реляции в Петербург. Он пытался жаловаться, но его быстро осадили: молод еще, не лезь, куда не просят.

В 1830 году полк перебросили на Кавказ. Здесь началась настоящая жизнь. Бесконечные экспедиции против горцев, засады, стычки, переходы через перевалы, где каждый камень мог таить смерть. Хлобуев быстро стал одним из лучших разведчиков в полку. Он выучил несколько горских наречий, научился читать следы, понимать повадки противника. Его посылали в самые опасные рейды, и он всегда возвращался с языком или ценными сведениями.

Тогда же он подружился с поручиком Андреем Петровичем Дубровиным. Это была странная дружба: Дубровин – потомственный дворянин, богатый, образованный, с блестящими манерами; Хлобуев – простой армейский офицер, грубоватый, прямой, любящий выпить. Но на войне люди сближаются быстрее, чем в мирной жизни. Они вместе ходили в разведку, вместе спали под одной буркой, вместе делили последний сухарь. Дубровин несколько раз вытаскивал Хлобуева из переделок, однажды прикрыл своим телом от пули, и Хлобуев знал, что и он за ним не пропадет.

В 1839 году произошло то, что сломало Хлобуеву жизнь. В полку раскрыли крупную кражу: интенданты продавали горцам оружие и боеприпасы, получая за это золото и дорогие ковры. Дубровин случайно наткнулся на след этой торговли и начал собственное расследование. Он собрал улики, нашел свидетелей, подготовил рапорт в штаб корпуса. Но кто-то донес. За два дня до того, как Дубровин должен был отправить бумаги в Тифлис, его нашли мертвым. Сидел в своей палатке, в виске – пуля, в руке – пистолет. Все решили: застрелился от неразделенной любви или проигрыша в карты.