Владимир Кожедеев – Дагерротип князя Щетинина (страница 5)

Он внимательно осмотрел края раны, затем перевел взгляд на руки Ермилы.

– А вот это интересно.

Правая рука камердинера была сжата в кулак, и в нее, по свидетельству полицейского протокола, была вложена дагерротипная пластинка. Сейчас пластинки не было – ее изъяли как вещдок, но пальцы так и остались скрюченными, сведенными посмертной судорогой.

– Посмотрите, Игнатий Фомич. На тыльной стороне ладони – ссадины. Свежие, с запекшейся кровью. Он оборонялся. Подставлял руку под удар. Значит, видел нападавшего, понимал, что его убивают.

Лыков осторожно разжал пальцы – пришлось приложить усилие, трупное окоченение еще не прошло полностью. Под ногтями Ермилы он обнаружил то, что искал: частички кожи, кровь, темные волокна.

– Под ногтями – чужая плоть. Он царапал убийцу. Царапал сильно, до крови. Где-то на теле преступника должны остаться следы. И еще…

Он достал из кармана чистый платок, аккуратно собрал то, что было под ногтями, завернул и спрятал.

– Волокна. Темно-синие. Такие же, как на мундире Корсакова? – тихо спросил Хлобуев.

– Или на вашем, Игнатий Фомич, – так же тихо ответил Лыков. – Не торопитесь с выводами. Нам нужны факты, а не догадки.

Он продолжил осмотр. На шее Ермилы, чуть ниже кадыка, обнаружились странные пятна – багровые, с синеватым отливом.

– Это не от удара, – пробормотал Лыков, наклоняясь с лупой. – Это пальцы. Его душили. Не сильно, не до смерти, но держали за горло. Видите отпечатки? Четыре пальца справа, большой слева. Рука у нападавшего крупная, сильная. И ногти – длинные, оставили следы.

Он выпрямился, отошел на шаг, окидывая взглядом оба тела.

– Картина начинает проясняться, – сказал он негромко, словно разговаривая сам с собой. – Олсуфьев за несколько часов до смерти был в пыльном, сыром месте. Стоял на коленях. Может быть, его там допрашивали? Может быть, он что-то искал? Потом его привели или принесли в кабинет. И там – выстрел. Но выстрел сделан не его рукой. Порох на пальцах есть, но это могло быть сделано и после смерти – приставили пистолет к руке, выстрелили, вложили оружие.

– А Ермила? – спросил Хлобуев.

– Ермила боролся. Он видел убийцу, защищался, царапался. Его ударили стилетом, когда он уже был схвачен за горло. А потом, уже мертвому, вложили в руку пластинку. Чтобы создать видимость, будто он ее украл, а барин его за это убил.

– Но зачем такая сложность?

– Чтобы скрыть главное. Чтобы отвести глаза от настоящего убийцы. И от настоящей причины.

Лыков подошел к изголовью стола, где лежал Ермила, и вдруг обратил внимание на его ступни. Камердинер был бос.

– Где его обувь? – резко спросил он.

Хлобуев развел руками.

– Не знаю. В протоколе не значится. Нашли босым, значит, босым и принесли.

– Босым? В усадьбе, в мае месяце? Холопы, конечно, могут и босиком ходить, но камердинер – это не полевая работница. Камердинер всегда при барине, всегда в доме, всегда обут. И потом…

Он нагнулся, рассматривая ступни.

– Подошвы чистые. Абсолютно чистые. Если бы он ходил босиком по земле, они были бы в пыли и грязи. А здесь – ни царапинки, ни соринки. Значит, его разули уже после смерти. Или перед смертью, но потом он не ходил, а лежал.

Он выпрямился, прошелся по подвалу, заложив руки за спину. Хлобуев молча ждал, понимая, что сейчас в голове сыщика складывается картина, недоступная простому глазу.

– Вот что мы имеем, – заговорил наконец Лыков. – Два убийства, замаскированных под самоубийство и несчастный случай. Убийца – человек сильный, умеющий обращаться с оружием, знающий, куда нанести удар, чтобы убить наверняка. Он был один или с помощником – не важно. Важно, что у него была цель: завладеть дагерротипом и уничтожить изображение. Но Ермила, умирая, сжал пластинку так, что вынуть ее сразу не смогли. Пришлось ждать, пока ослабнут мышцы, или вырезать? Нет, вырезать не стали – побоялись лишней крови, лишних следов. Просто ждали. И дождались – через несколько часов пластинку изъяли, и она тут же оказалась в руках Корсакова.

– А откуда Корсаков узнал, что она там? – спросил Хлобуев.

– А вот это самый интересный вопрос. Либо он сам был убийцей, либо ему сообщили те, кто убивал. В любом случае, он в деле. И пластинку он засветил не случайно, а намеренно. Чтобы никто никогда не узнал, кто изображен на портрете.

– И что теперь?

Лыков посмотрел на мертвецов, потом на Хлобуева.

– Теперь мы пойдем в усадьбу Олсуфьева. Осмотрим кабинет. Место, где он стоял на коленях. И найдем того, кто видел убийцу. Потому что в таком деле не может не быть свидетелей. Дворня всегда всё видит. Надо только уметь спросить.

Он накрыл тела холстиной и направился к выходу. Хлобуев задержался на секунду, перекрестился на мертвецов и пошел следом.

– Игнатий Фомич, – сказал Лыков, уже на лестнице, – вы говорили, что знаете людей здешних. Кто у Олсуфьева во дворе главный? Кто всем заправляет?

– Дворецкий, Пахомыч. Старик лет семидесяти, еще от отца Олсуфьева остался. Должен всё знать.

– Вот с него и начнем.

Они вышли из подвала на солнечный свет, и Лыков зажмурился – после подземной тьмы майское солнце казалось нестерпимо ярким. Но мысль его работала четко и холодно, как часовой механизм.

В кармане у него лежали крупицы кожи, крови и ткани, собранные под ногтями мертвеца. Где-то в городе ходил человек со свежими царапинами на лице или руках. А в усадьбе, в кабинете покойного барина, ждала своего часа пыль на коленях – та самая, что могла рассказать, где именно стоял Олсуфьев перед смертью.

"Ничего, – подумал Лыков, садясь в пролетку, которую Хлобуев уже успел где-то раздобыть. – Мы найдем. Правда всегда оставляет следы. Надо только уметь их видеть".

Глава 5. Истории города N.

Пока пролетка с Лыковым и Хлобуевым громыхала по булыжной мостовой в сторону заставы, за которой начиналась дорога к усадьбе Олсуфьева, в городе N. просыпалась обычная жизнь, никак не связанная с убийствами и расследованиями.

На базарной площади торговки раскладывали товар: яйца, творог, зелень, вяленую рыбу, которая пахла так, что даже привычные ко всему горожане морщились. Мужик в рваном армяке торговал свистульками из глины – товар дешевый, но веселый, ребятишки вокруг него так и вились. Пьяный дьячок из собора, привалившись к забору, пытался поймать носом муху и громко икал, крестясь при каждом икоте. Бабы у колодца судачили о своем, бабьем, перемывая косточки соседям и приезжим.

Никто из них не знал и не мог знать, что в этот самый миг, на другом конце города, в маленьком домике на окраине, происходит событие, которое через несколько дней перевернет всё дело с ног на голову и заставит Лыкова пересмотреть все свои выводы.

Но об этом позже.

А пока – история, которая случилась за двадцать лет до описываемых событий, в 1830 году, и имела отношение к людям, чьи имена еще не раз прозвучат в этом повествовании.

История первая. О том, как поручик Дубровин нашел смерть в кавказских горах, а его убийца получил награду.

В 1830 году на Кавказе было неспокойно. Горцы делали набеги, русские войска ходили в экспедиции, аулы горели, кровь лилась рекой, и никому не было дела до того, что где-то в Петербурге чиновники пишут красивые реляции о распространении цивилизации среди диких горских племен.

В одном из полков, стоявших тогда в крепости Грозной, служил поручик Андрей Петрович Дубровин – тот самый, чья смерть сломала жизнь Игнатию Хлобуеву. Дубровин был человеком необычным для своего круга: он не играл в карты, не пил без меры, не волочился за женщинами. Зато он много читал, вел дневник и интересовался историей и этнографией Кавказа. Офицеры его недолюбливали – считали гордецом и выскочкой, но уважали за храбрость: в бою Дубровин был холоден и расчетлив, солдаты за ним шли в огонь и в воду.

В том же полку служил капитан Федор Иванович Корсаков – отец того самого Павла Ивановича Корсакова, который теперь сидел в следовательской комнате города N. и засвечивал дагерротипы. Капитан Корсаков был человеком совсем иного склада: ловкий, умелый, с прекрасными связями в Петербурге (его троюродный дядя служил в интендантстве и имел доступ к большим деньгам). Корсаков быстро делал карьеру, получал награды, но воевал как-то… странно. В самых опасных экспедициях его не видели, зато после каждой удачной операции он появлялся с рапортами и неизменно оказывался в числе отличившихся.

Дубровин и Корсаков терпеть друг друга не могли. Дубровин презирал Корсакова за трусость и казнокрадство, Корсаков ненавидел Дубровина за его неподкупность и острый язык. Но до поры до времени они держались друг от друга подальше – служба большая, места хватит всем.

В 1839 году, когда Хлобуев уже служил в том же полку, вскрылась история с интендантским воровством. Кто-то в Петербурге, вероятно, имевший виды на кавказские поставки, организовал целую сеть: оружие, предназначенное для русских солдат, продавалось горцам, а взамен шли золото, ковры, дорогое оружие. Дело было поставлено широко, с участием нескольких офицеров и гражданских чиновников.

Дубровин случайно наткнулся на след. Он захватил в плен горца, который оказался не простым джигитом, а торговцем, имевшим дела с русскими. На допросе горец назвал несколько имен. Среди них было и имя капитана Корсакова.

Дубровин не стал торопиться. Он понимал, что дело пахнет большим скандалом и что за Корсаковым стоят влиятельные люди. Он начал собирать доказательства осторожно, никому не доверяя, записывая каждую мелочь в свой дневник.