Владимир Кожедеев – Дагерротип князя Щетинина (страница 2)

Учителями его были домашние наставники – сначала дьячок соседнего погоста, обучивший грамоте, Закону Божию и арифметике, затем недоучившийся семинарист, прививший любовь к латыни и риторике, и, наконец, француз месье Дежарден, бежавший от революции 1830 года и застрявший в России. Именно от него Алексей впервые услышал о Шерлоке Холмсе – вымышленном персонаже английской литературы, который тогда еще не был известен в России, но чьи приключения, публикуемые в парижских газетах, месье Дежарден пересказывал с увлечением. "Смотри, Алексис, – говорил француз, рисуя на бумаге схемы преступлений, – главное – деталь. Маленькая деталь убивает великого злодея".

В 1832 году, семнадцати лет от роду, Алексей отправился в Петербург. Отец, продав последнюю приличную тройку, собрал сыну скромную сумму на обзаведение и отправил с наказом: "Служи, Алексей. Лыковы всегда служили. Не имением, так головой. И помни: честь дороже чина".

Путь в столицу занял две недели. Для юноши, никогда не покидавшего пределов родного уезда, Петербург стал потрясением: гранит набережных, дворцы, туманы, холодный блеск Невы и равнодушные лица прохожих. Он поступил в Императорское училище правоведения – привилегированное закрытое заведение, готовившее будущих чиновников для судебного ведомства.

Училище дало ему систематические знания: римское право, уголовное судопроизводство, философия, политическая экономия. Но главное – оно свело его с людьми, определившими его судьбу. Среди преподавателей особенно выделялся профессор уголовного права Антон Антонович фон Брадке, человек сухой, педантичный, но обладавший редким даром – видеть в студенте не зубрилу, а будущего исследователя человеческой души. Именно он заметил у Лыкова склонность не просто к запоминанию параграфов, а к анализу мотивов преступника.

– Вы, Лыков, не юрист будете, – сказал он как-то после лекции. – Вы будете сыщик. А это разные вещи. Юрист знает, как наказать. Сыщик должен понять, зачем. А понять человека – значит простить его или отправить на виселицу с полным сознанием правоты своего приговора. Это тяжелый хлеб.

Друзей в училище у Лыкова было немного. Он не участвовал в кутежах, не играл в карты, избегал шумных компаний. Ближе других сошелся с князем Владимиром Долгоруковым – молодым человеком из богатой и знатной семьи, который, однако, тяготился светской жизнью и искренне интересовался правом и историей. Эта дружба, несмотря на разницу в положении, продлится много лет и не раз сослужит Лыкову службу: связи Долгорукова, ставшего позже видным сановником, помогали пробивать бюрократические преграды.

Окончив училище в 1837 году с чином титулярного советника, Лыков поступил в Министерство юстиции. Начало было скучным: канцелярская работа, переписка, бесконечные бумаги, пахнущие пылью и сургучом. Он сидел в одном из многочисленных департаментов, разбирал дела о спорных наследствах, мелких кражах и должностных проступках губернских чиновников.

Скука эта длилась три года. Перелом наступил случайно.

В 1840 году в Петербурге произошло громкое убийство – зарезали ростовщика, старика-еврея, у которого, по слухам, хранились огромные суммы. Дело поручили опытному следователю, но тот зашел в тупик. Лыков, случайно проходивший мимо кабинета, увидел на столе вещественные доказательства – окровавленный нож и клочок бумаги с полустертыми цифрами. Бумага была измазана чем-то жирным. Профессор фон Брадке учил его обращать внимание на детали. Лыков попросил разрешения взглянуть и через час принес начальнику свои соображения: цифры на бумаге – это номера ломбардных квитанций, а жирное пятно – след пальца человека, который только что держал свежую сайку. "Убийца, – сказал он, – скорее всего, из простонародья, недавно брал хлеб у булочника рядом с ломбардом". Начальник сначала отмахнулся, но из вежливости проверил. Булочник вспомнил постоянного покупателя – подмастерье из портновской мастерской, который в тот день был неестественно весел и много пил. Убийцу взяли через сутки. Он сознался.

Этот случай изменил всё. О молодом чиновнике заговорили. Его перевели в сыскную часть столичной полиции. Началась настоящая работа.

К 1850 году Алексей Петрович Лыков был уже коллежским асессором – чин, соответствовавший VIII классу и дававший потомственное дворянство тем, кто его еще не имел (Лыков имел, но родовое, что не отменяло важности чина в табели о рангах). За плечами была дюжина раскрытых дел, от уличных грабежей до запутанных дворянских убийств на почве страсти и долгов.

Его методы работы современникам казались странными, почти чудаческими. В то время как обычный полицейский чиновник полагался на доносы, слухи и порой грубую силу, Лыков предпочитал наблюдение и логику. Он мог часами стоять на месте преступления, рассматривая расположение предметов. Он опрашивал не только господ, но и дворников, извозчиков, кухарок, лакеев – тех, кого в полиции обычно не замечали, считая частью меблировки. "Человек низкого звания, – говорил он своим помощникам, – видит то же, что и высокого, но не знает, что скрывать. Потому он часто говорит правду".

Сослуживцы относились к нему по-разному. Одни уважали за неподкупность и ум, другие побаивались, третьи считали гордецом и выскочкой. Лыков действительно держался особняком. Он не пил с товарищами, не бывал в публичных домах, редко посещал балы и театры. Жил скромно, в наемной квартире на Васильевском острове, получая жалованье в 1200 рублей серебром в год – сумма по тем временам достаточная для одинокого человека, но без излишеств.

В работе он был дотошен до педантизма. Бумаги вел аккуратно, каждую улику описывал подробно, стараясь предвидеть возможные возражения прокурора или адвоката. У него была привычка записывать свои мысли в особую тетрадь, которую он называл "Журналом наблюдений". Туда заносились не только факты, но и предположения, догадки, порывы интуиции – то, что не имело места в официальном протоколе, но часто оказывалось важнее формальных доказательств.

В личной жизни Лыкова была лишь одна история, оставившая глубокую зарубку на сердце.

В 1844 году он познакомился с Елизаветой Григорьевной Строгановой, дочерью обедневшего, но знатного дворянина. Она была красива той спокойной, внутренней красотой, которая не требует ярких нарядов и громких фраз. Они встречались около года. Лыков, обычно сдержанный, впервые позволил себе мечтать о семейном счастье. Однако свадьба не состоялась.

В 1845 году отец Елизаветы, Григорий Аркадьевич, был замешан в темной истории с подделкой векселей. Дело попало к Лыкову. Он вел расследование честно, без скидок на будущее родство. Доказательства вины старика были неопровержимы. Григорий Аркадьевич, не выдержав позора, застрелился. Елизавета, считая, что Лыков мог "не заметить" или "смягчить" улики ради любви, но предпочел долг, разорвала помолвку. Больше они не виделись.

Этот случай наложил отпечаток на весь его дальнейший характер. Он стал еще более замкнутым, еще более сосредоточенным на работе. "Чувства обманывают, – говорил он себе, – только факты никогда не лгут". С тех пор женщин в его жизни не было, если не считать старушки-экономки, приходившей дважды в неделю готовить обед.

В 1850 году он жил один. В его квартире на Среднем проспекте царил спартанский порядок: дубовый стол, заваленный бумагами, этажерка с книгами по праву и истории, диван с жесткой спинкой, на котором он спал, и несколько дагерротипов на стене: отец в мундире с протезом вместо левой руки (после ранения под Прейсиш-Эйлау он носил железный крюк, искусно скрытый под перчаткой), мать в чепце с кружевами и сестра Катя с мужем – провинциальным врачом, уехавшая в Саратов.

По утрам, если не было срочных вызовов, он пил кофе – единственная роскошь, которую себе позволял, – и просматривал газеты. "Северная пчела", "Санкт-Петербургские ведомости". Искал не политику, а хронику происшествий, заметки о преступлениях, странных смертях. Часто его догадки о связи событий, разбросанных по разным губерниям, позже подтверждались – он умел видеть систему там, где другие видели случайность.

Начальство ценило его, но не слишком жаловало. Для высокопоставленных чиновников он был "этой занозой", "ходячей совестью", которую неудобно было ни повысить, ни обойти наградой. Слишком умен, слишком независим. В Министерстве внутренних дел поговаривали, что Лыкова стоило бы перевести в провинцию, чтобы не мозолил глаза столичному начальству, но каждый раз возникало сложное дело, с которым никто, кроме него, справиться не мог. И его оставляли.

Так случилось и сейчас. Убийство в городе N. с загадочным дагерротипом и странной предсмертной запиской требовало человека, способного мыслить нестандартно. Министр внутренних дел граф Перовский, узнав о деталях дела, сказал коротко: "Пошлите Лыкова. Этот вынюхает правду даже из-под земли".

И вот теперь Алексей Петрович стоял у окна гостиничного номера, вглядываясь в сгущающиеся сумерки над уездным городом. Чутье подсказывало ему, что это не просто очередное убийство. Что-то здесь было связано с войной, с тайнами сорокалетней давности, с людьми, которые давно должны были умереть, но чьи имена всё еще имели власть над живыми. Он зябко повел плечами, хотя в комнате было душно. "Князь N. Бородино, – повторил он про себя. – Интересно, кого ты так напугал, старый воин, что твой портрет пришлось уничтожать через столько лет?"