Владимир Кожедеев – Дагерротип князя Щетинина. Книга 2. Тень государя (страница 5)

— Господин Сухотин, — сказал Лыков, останавливаясь в двух шагах. — Не желаете ли зайти на чашку чая? Утро холодное, а вы стоите на улице уже третий день. Простудитесь.

Сухотин медленно сложил газету, спрятал её в карман.

— Вы меня знаете, господин Лыков?

— Я вас помню. 1846 год. Дело о векселях. Вы давали показания против своих, чтобы спасти себя. Потом исчезли. И вот вы снова здесь. Стоите под моими окнами и ждёте.

— Не жду. Наблюдаю.

— Что наблюдаете?

— За вашим усердием, господин Лыков. — Сухотин убрал трубку, затянулся в последний раз, выбил пепел о каблук. — Вы не изменились. Такой же упрямый. Такой же опасный для тех, кто не любит правду.

— Для кого я опасен? — Лыков сделал шаг вперёд.

Сухотин не отступил.

— Для себя вы опасны, Лыков. И для вашей семьи. Я здесь не для того, чтобы вам мешать. Я здесь, чтобы предупредить.

— О чём?

— О том, что вы идёте не туда. Безобразов — это пешка. За ним стоят другие. Те, кого вы не сможете взять, даже если найдёте все улики мира.

Лыков внимательно посмотрел на Сухотина. В его глазах не было враждебности. Была усталость и — странное дело — какое-то подобие сочувствия.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Лыков.

Сухотин помолчал, потом достал из кармана конверт и протянул его.

— Прочитайте. Потом решите, верить мне или нет. Я был в «Комитете». Я знаю всех. И я знаю, что они задумали. Если захотите поговорить — я живу в гостинице «Европейская», номер 12. Приходите один. Без вашего... друга.

Он кивнул на Хлобуева и быстро зашагал прочь.

Лыков разорвал конверт, достал сложенный лист. Написан от руки, тем же каллиграфическим почерком, что и предыдущее письмо, но без угроз. Просто перечень.

Пять пунктов. Пять имён.

Лыков прочитал и побледнел.

— Что там? — спросил Хлобуев.

Лыков сунул письмо во внутренний карман.

— Потом скажу. Сначала — завтрак. И потом — к Брусникину. Он уже должен быть в городе.

Гостиница «Москва» на Невском проспекте была заведением недорогим, но приличным. Здесь останавливались мелкие чиновники, приезжие купцы, отставные военные. Лыков и Хлобуев поднялись на второй этаж, постучали в номер 23.

Дверь открыл Семён Иванович Брусникин.

Он изменился за шесть лет. Возмужал, раздался в плечах, на подбородке появилась короткая рыжеватая бородка. Но глаза остались те же — умные, внимательные, с лёгкой насмешкой.

— Алексей Петрович! — Брусникин широко улыбнулся, пожал руку Лыкову, потом Хлобуеву. — Игнатий Фомич! Вы живы? А я думал, вас уже в землю закопали после той перестрелки.

— Живее всех живых, — буркнул Хлобуев. — Рука только болит. К погоде.

— Проходите, проходите. Я тут самовар поставил, бублики купил. Небогато, но душевно.

Комната была маленькой, но чистой. На столе — самовар, чашки, блюдце с мёдом. Брусникин разлил чай, уселся напротив.

— Рассказывайте, — сказал он, отхлебнув из блюдца. — Письмо ваше получил, сразу собрался. Что стряслось?

Лыков коротко пересказал суть дела: кража в Эрмитаже, Безобразов, «Комитет 14 декабря», угрозы, вторая кража, Сухотин.

Брусникин слушал, не перебивая, только хмурился всё больше.

— Химия тут нужна? — спросил он, когда Лыков закончил.

— Нужна. Бумаги старые, чернила выцвели. Надо понять, когда они написаны. Может, подделка.

— Это можно. У меня с собой реактивы есть. Я в аптеке у Вайнштейна отпросился на месяц. Сказал, родственник в Петербурге заболел.

— А что скажешь о таком, — Лыков достал из кармана окурок сигары, найденный на месте кражи, — «Гавана». Продаётся только в двух местах. У Палкина на Невском и у Вульфа на Лиговке. Можешь определить, не подделка ли?

Брусникин взял окурок, повертел в руках, понюхал.

— Табак настоящий. Но сигара могла быть куплена где угодно. И принесена сюда. А вот бумага... — Он поднёс окурок к окну. — Видите? Внутренняя обёртка. На ней водяной знак. «Коломенская мануфактура». Это фабрика Вульфа. Значит, сигара точно от Вульфа. С Лиговки.

— Отлично. — Лыков кивнул. — Сегодня же съездим к Вульфу. Спросим, кто покупал «Гавану» в последние дни.

— А я что делаю? — подал голос Хлобуев. — Я не химик и не купец. Я калека.

— Ты, Игнатий Фомич, — сказал Лыков, — сегодня вечером идёшь в дом графини Шереметевой. Будешь изображать лакея. Я договорился.

Хлобуев поперхнулся чаем.

— Я?! Лакеем?! Да у меня рожа такая, что меня любой дворник за вора примет!

— Тем лучше. Тебя никто не узнает. А ты будешь слушать. Что говорят, кто приходит, кто уходит. Особенно — что говорит Безобразов.

— А если узнают?

— Если узнают — ты пьяный лакей, которого наняли для подачи шампанского. Прикинься пьяным. У тебя это хорошо получается.

Хлобуев вздохнул, налил себе ещё чаю.

— Ладно. Пойду. Ради тебя. Но если меня повесят — я с того света приду и тебя за ноги таскать буду.

Вечер того же дня. Дом графини Шереметевой на Фонтанке.

Это был один из тех особняков, где всё дышало роскошью и одновременно — скукой. Мраморные лестницы, зеркала в золочёных рамах, хрустальные люстры, свечи в канделябрах. По паркету скользили дамы в шелках и бриллиантах, мужчины во фраках и мундирах.

Анна Лыкова появилась в гостиной ровно в девять. Она надела скромное, но изящное платье цвета бордо — единственное, которое не продала ювелиру. Волосы уложены в простую причёску, без украшений. Скромная дворянка из обедневшего рода, жена столичного сыщика — такой её знали в свете.

Её не ждали. Её терпели. Её никто не приглашал садиться рядом.

Но Анна умела быть незаметной. Она взяла бокал шампанского, отошла к окну и стала наблюдать.

Первым появился граф Шереметев — старый, седой, с орденом на шее. Он раскланивался с гостями, что-то шептал на ухо лакеям, потом скрылся в кабинете.

Вторым — князь Долгоруков. Он заметил Анну, чуть приподнял бровь, но не подошёл. Только кивнул едва заметно: мол, всё в порядке, держись.

Третьим — Безобразов.

Он вошёл тихо, почти незаметно, но когда он появился, в зале вдруг стало как-то тише. Люди отводили глаза, расступались, давали дорогу. Безобразов был невысок, лысоват, с острым носом и близорукими, бесцветными глазами за стёклами пенсне. Ничего особенного — такой же чиновник, как тысячи других. Но что-то в нём было такое, от чего опытные львицы и старые генералы понижали голос.

Анна смотрела на него и старалась запомнить каждое движение.

Он подошёл к графине, поцеловал руку, сказал несколько слов — мягких, вкрадчивых. Потом отошёл к камину, взял с подноса бокал, оглядел зал.

Взгляд его остановился на Анне.

Она не отвела глаз.

Он улыбнулся — краешками губ, без тепла — и медленно пошёл к ней.

— Вы, кажется, жена господина Лыкова? — спросил он, подойдя.

Анна чуть склонила голову.