Владимир Кожедеев – Дагерротип князя Щетинина. Книга 2. Тень государя (страница 4)
— Отнесешь на почту, — сказал Лыков, сунув письмо и несколько монет в грязную ладошку. — Заказным. Чтобы не потеряли.
Мальчишка кивнул, зевнул и убежал в темноту.
Лыков вернулся в кабинет, сел в кресло и закрыл глаза.
В голове крутились обрывки: Безобразов, Сухотин, Долгоруков, Анна, графиня Шереметева, дагерротип, прошлое, будущее.
Всё было связано. Всё было одним клубком, который нужно было распутать, прежде чем клубок затянется в петлю.
Он заснул в кресле, так и не раздеваясь, и проспал до утра. Снились ему декабристы в цепях, идущие по снегу, и синий мундир на одном из конвойных, и лицо того конвойного было точь-в-точь как лицо Безобразова.
Утром следующего дня.
Лыкова разбудил стук в дверь.
Он вскочил, машинально схватившись за карман, где лежал пистолет.
— Кто там?
— Телеграмма, ваше благородие, — раздался голос дворника. — Срочная.
Лыков распахнул дверь, взял телеграфный бланк, прочитал.
Текст был коротким:
«ЛЫКОВУ АЛЕКСЕЮ ПЕТРОВИЧУ СРЕДНИЙ ПР. 17/4 ПЕТЕРБУРГ
БЕЗОБРАЗОВА НЕ ТРОГАЙТЕ ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ Я ВАС ПРЕДУПРЕДИЛ ПРИЯТЕЛЬ ИЗ ПРОШЛОГО»
Без подписи. Без обратного адреса.
Лыков смял бланк в кулаке.
«Приятель из прошлого». Кто бы это мог быть? Тот, кто желал ему добра? Или тот, кто хотел запугать?
Он вышел в гостиную. Анна уже сидела за столом, пила чай.
— Что случилось? — спросила она, увидев его лицо.
— Ничего, — сказал Лыков, пряча смятый бланк в карман. — Просто напоминание о том, что время не лечит.
Он сел напротив неё, налил себе чаю, отхлебнул.
— Сегодня вечером у графини Шереметевой будет Безобразов, — сказал он. — Ты должна быть там и слушать.
— Я буду там не только слушать, — ответила Анна, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую Лыков слышал в ней впервые после их свадьбы. — Я буду смотреть. Запоминать. И, если понадобится, говорить.
— Ни в коем случае не говори. Только слушай.
— Не учи меня, Алексей, — она поставила чашку на блюдце. — Я не дура. Я знаю, что молчать — это золото. Но иногда золото надо менять на информацию. У меня есть уши, есть глаза, есть имя. И я использую всё это, чтобы помочь тебе. Потому что, если ты не найдёшь правду — её никто не найдёт.
Лыков посмотрел на неё и впервые понял, что женился не на тихой провинциальной барышне, которая ждёт мужа с работы, а на союзнице, которая готова идти с ним до конца.
— Будь осторожна, — сказал он. — Это всё, о чём я прошу.
Она кивнула, поднялась, поцеловала его в лоб и вышла, напевая что-то тихое, почти неслышное.
Лыков остался сидеть, глядя на остывающий чай.
Время не лечило. Время только напоминало о том, что не все раны зарубцевались, не все тайны раскрыты, не все счёты оплачены.
И сегодня вечером счёты начнут оплачивать.
Глава 3.
Утро 26 апреля 1856 года началось для Петербурга не с кофе и не с молитвы, а с сенсации.
«Санкт-Петербургские ведомости» вышли с жирным заголовком во всю первую полосу:
«ВТОРАЯ КРАЖА В ЭРМИТАЖЕ! ПОХИЩЕНЫ НЕИЗВЕСТНЫЕ ДОКУМЕНТЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ!»
Подзаголовок был ещё более зловещим:
«Полиция бессильна. Министерство двора хранит молчание. Жители столицы в панике. Неужели заговор?»
Лыков читал эту газету, стоя в своей квартире, и с каждой строчкой его лицо становилось всё мрачнее. Он не спал третью ночь, глаза слипались, голова гудела, но читать было невозможно перестать.
«Как стало известно нашему корреспонденту, в ночь с 25 на 26 апреля в Императорском Эрмитаже вновь побывали злоумышленники. На сей раз похищена некая „бумага № 7“, о которой вчера не упоминалось, но которая, по слухам, содержит тайны династии. Охрана обнаружена связанной. Следствие ведёт коллежский асессор Лыков, известный по громким делам о подделке векселей и убийству в городе N. Господин Лыков от комментариев отказался...»
— Отказался он, — пробормотал Лыков сквозь зубы. — Потому что меня вчера вообще не было в Эрмитаже.
Он швырнул газету на стол и прошёлся по комнате.
Вторая кража. Ночью. Когда он спал в своём кресле. Когда охрана была связана — но об этом почему-то не сообщили в полицию, а сообщили в газеты.
Картина складывалась мерзкая.
Кража была инсценировкой. Её устроили для того, чтобы:
Посеять панику в городе.
Создать видимость, что Лыков не справляется.
Заставить его совершить ошибку.
Но кто? Безобразов? Или кто-то выше?
Лыков подошёл к окну. На улице, под фонарём, снова стоял человек в синем сюртуке. Тот же, которого вчера видела Анна. Сухотин.
— Игнатий! — крикнул Лыков в сторону спальни. — Вставай! Дела!
Из соседней комнаты донёсся тяжёлый вздох, потом скрип кровати, потом шарканье босых ног.
В дверях появился Игнатий Фомич Хлобуев. Он был в исподнем, с перевязанной рукой (старая рана всё ещё болела) и опухшим со сна лицом.
— Чего орёшь, Алексей Петрович? — прохрипел он. — Даже человека не пожалеешь. Я, между прочим, инвалид.
— Инвалид ты или нет, а работать надо. Посмотри в окно.
Хлобуев подошёл, глянул.
— Сухотин. Стоит, голубчик. Третий день. И всё смотрит.
— Сегодня он не просто смотрит. Сегодня он ждёт, когда мы выйдем. Чтобы доложить своему хозяину, куда мы пошли.
— И что будем делать? Через чёрный ход?
— Нет. — Лыков усмехнулся. — Мы выйдем через парадный, подойдём к нему и спросим, не нужна ли ему помощь. Он такого не ожидает.
Хлобуев крякнул, почесал затылок.
— Рискованно.
— Всё, что мы делаем, рискованно. Одевайся.
Через двадцать минут Лыков и Хлобуев, одетые по-дорожному (Хлобуев в старый, застиранный сюртук, Лыков в тёмный костюм и накидку), вышли из парадной двери.
Сухотин стоял под фонарём, курил трубку и делал вид, что читает газету. Но когда шаги приблизились, он поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление, тут же подавленное тренированной выдержкой.