Владимир Кожедеев – Дагерротип князя Щетинина. Книга 2. Тень государя (страница 3)

1846 год. Комитет 14 декабря. Поддельные векселя, которые должны были обрушить финансы империи. Провал. Комитет уходит в тень.

1856 год. Новый император. Слабость власти. Момент, когда тень снова может стать телом.

И кража документов, которые могут шантажировать кого-то на самом верху.

— Володя, — сказал Лыков, называя Долгорукова именем, которое не говорил со студенческих лет, — а что, если эти бумаги — не просто архив? Что, если там — доказательства того, что Николай Павлович взошёл на престол не совсем законно? Что, если там — тайна, которая может расколоть династию?

Долгоруков побледнел.

— Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Понимаю. Поэтому я и хочу найти эти бумаги.

— И что ты сделаешь, когда найдёшь?

Вопрос повис в воздухе.

Лыков знал ответ. Знал с самого начала, но боялся произнести его вслух. Потому что правильный ответ — «отдам государю» — был детским лепетом для человека, который видел, как правду хоронят в архивах. А правильный ответ для самого себя — «использую против тех, кто убивает правду» — был страшным.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Пока не нашёл — не знаю.

Долгоруков поднялся, потушил трубку о каблук сапога.

— Береги себя, Алексей. И береги Анну. Если Безобразов узнает, что ты уже вышел на него... — Он не договорил, махнул рукой и вышел, оставив после себя запах табака и недосказанности.

Лыков остался один.

В тот же день, вечером.

Анна вернулась от ювелира поздно, когда Лыков уже засветил лампу и раскладывал на столе бумаги.

Она вошла тихо, сняла шляпку, положила ридикюль на комод.

— Сколько дали? — спросил Лыков, не оборачиваясь.

— Мало. Сказали, что сейчас не время для драгоценностей. Все продают, никто не покупает. Дали только триста рублей.

— Достаточно, чтобы продержаться месяц.

— А дальше? — Анна подошла к столу, села напротив. — Что дальше, Алексей?

Он поднял на неё глаза.

— Дальше я закончу это дело. И тогда у нас всё будет.

— Ты так говоришь, будто это дело — как прошлое. Раскрыл — и свободен. Но ты же знаешь, что это не так. Каждое раскрытое дело рождает три новых. Каждый пойманный преступник оставляет после себя десять, которые мстят.

— Ты боишься мести?

— Я боюсь, что ты не вернёшься домой. — Она сказала это спокойно, без истерики, и от этого спокойствия стало ещё страшнее.

Лыков отодвинул бумаги, протянул руку, накрыл её ладонь.

— Я вернусь. Я всегда возвращался.

— До сих пор — да. Но сегодня... — она запнулась, — сегодня у ворот я видела человека в синем сюртуке. Он стоял и смотрел на наши окна. Когда я подошла, он ушёл. Но я запомнила его лицо.

— Опиши.

— Высокий. Худой. Седые виски. И на щеке — шрам. Старый такой, похожий на сабельный удар.

Лыков медленно убрал руку.

Он знал этого человека.

Знал по делу 1846 года.

Это был один из тех, кого он не смог тогда привлечь к суду. Один из тех, кто дал показания против других, чтобы спасти себя, и исчез в тумане.

Его звали Сухотин. Бывший подполковник корпуса жандармов. И если он вернулся...

— Аня, — Лыков встал, — слушай меня внимательно. Завтра ты уезжаешь.

— Куда?

— В Москву. К моей тётке. На неделю. Я пришлю тебе денег на дорогу.

— Нет, — она тоже встала, и её глаза вспыхнули. — Я никуда не уеду. Я не буду прятаться, пока ты здесь рискуешь головой.

— Это не обсуждается.

— Это обсуждается, Алексей Петрович Лыков! Я твоя жена, а не твоя собственность! И я имею право знать, что происходит, и иметь право быть рядом, когда это происходит!

Они стояли друг напротив друга, два человека, которых разделял не стол, а целая пропасть — пропасть между его долгом и её страхом, между его правдой и её желанием жить спокойно.

— Хорошо, — сказал Лыков, и в голосе его прозвучала усталость, какой Анна никогда не слышала. — Оставайся. Но ты сделаешь то, что я скажу. Завтра ты едешь к графине Шереметевой, как и хотела. Ты будешь слушать, запоминать, но ничего не записывать. А вечером ты расскажешь мне всё, что услышала. Договорились?

Она кивнула.

— Договорились.

Он подошёл к ней, обнял, уткнулся лицом в её волосы.

— Прости меня, — сказал он тихо. — За всё. За то, что втянул тебя в это. За то, что не могу обещать тебе спокойной жизни. За то, что люблю тебя так, что готов потерять, лишь бы ты была в безопасности.

— Ты ничего не потеряешь, — ответила она, прижимаясь к нему. — Потому что я всегда буду рядом. Даже если ты будешь меня прогонять.

Так они стояли долго, пока за окном не стемнело окончательно и в комнате не осталось только света лампы и двух теней на стене — большей и меньшей, неразделимых.

Поздняя ночь. Кабинет Лыкова.

Он не спал.

Перед ним лежали три документа:

Копия рапорта 1846 года. Лыков перечитал его в десятый раз. Тогда он писал: «Установлено, что за подделкой векселей стоит группа лиц, именующая себя «Комитетом 14 декабря». Цель — дестабилизация финансовой системы империи. Руководитель — неустановленное лицо, предположительно из высших кругов». Неустановленное лицо. Как он был наивен.

Список Долгорукова. Пять фамилий. Безобразов — первая в списке. И против каждой фамилии — пометка: «дело прекращено за недостатком улик». Недостаток улик означал одно: деньги. Кому-то заплатили, чтобы он закрыл глаза.

Письмо без подписи. То самое, с угрозой. Лыков рассматривал бумагу под лупой, пытаясь найти водяные знаки, следы пальцев, что-нибудь, что выдало бы отправителя. Бумага была простой, почтовой, продавалась в любой лавке. Почерк — каллиграфический, но безликий, учебный.

Всё упиралось в одно: нужен был человек, который мог бы открыть дверь в мир Безобразова. Человек, который знал его привычки, его слабости, его тайны.

И такой человек был.

Лыков полез в ящик стола, достал старую, потрёпанную записную книжку, перелистал страницы, нашёл нужную.

«Брусникин Семён Иванович, аптекарский помощник, город N. Проявлял дагерротипы, химик-самоучка. В 1850 году помог в деле Олсуфьева. Честен, неболтлив, смел».

Он взял чистый лист бумаги, написал короткое письмо:

«Семёну Ивановичу Брусникину. Город N., Аптека Вайнштейна.

Нуждаюсь в вашей помощи. Дело срочное, опасное, но крайне важное. Если согласны — приезжайте в Петербург немедленно. Остановитесь в гостинице «Москва» на Невском, передайте хозяину пароль: «Дагерротип проявлен». Я найду вас.

Ваш Лыков».

Он запечатал письмо сургучом, поставил печать — простую, без герба, домашнюю — и вышел в коридор, где на сундуке дремал рассыльный мальчишка.