Владимир Кожедеев – Дагерротип князя Щетинина. Книга 2. Тень государя (страница 2)

Лыков перечитал последний пункт и усмехнулся.

Хоронить тайны — это было его работой последние десять лет. Только почему-то тайны, которые он хоронил, всегда находили дорогу обратно на свет.

Он взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и написал:

«План действий. 25 апреля 1856 г.

Допросить сторожей отдельно, сравнить показания.

Посетить табачные лавки — узнать, кто покупал „Гавану“ в последнюю неделю.

Связаться с Брусникиным — пусть проверит окурок на предмет подделки.

Встретиться с Долгоруковым — он в Сенате, может поднять старые дела о кражах из Эрмитажа (были ли такие ранее?).

Выяснить, кто из высших чинов имел доступ к описи „бумаги №7“. Слишком удобно, что опись исчезла вместе с бумагой.

Он отложил перо и перечитал список.

Всё это была рутина. Всё это не вело ни к чему, кроме как к очередному тупику.

И только одно — самое главное — он не записал, потому что боялся даже самому себе признаться в этой догадке.

Но догадка была.

А что, если кража — не кража? Что, если документы не украли, а спрятали? И что, если их спрятал кто-то из своих, из тех, кто должен был их охранять?

А что, если это — часть большого заговора? Того самого, о котором говорили в шепоте, которого не существовало, но которое убивало людей каждые десять лет, как часы?

«Комитет 14 декабря».

Лыков вспомнил 1846 год. Холодный зал Сената. Запах сургуча и страха. Старого чиновника, который перед смертью прошептал ему: «Они не ушли, Лыков. Они просто стали тенью. И когда придёт время — они вернутся».

Похоже, время пришло.

За окном начинался новый, холодный, петербургский день. Где-то в городе человек в синем мундире курил гаванскую сигару и перечитывал бумаги, которые могли изменить судьбу империи.

Лыков задул свечу и пошёл одеваться.

Надо было работать.

Глава 2.

Воспоминание — это не то, что приходит, когда хочешь ты. Оно приходит, когда хочет оно.

Лыков знал это лучше других. Он привык к тому, что по ночам, когда город затихал и только изредка пролетали извозчики да брели пьяные чиновники с Лиговки, в его голове начинали шевелиться тени. Тени прошлых дел. Тени лиц, которые он отправил на каторгу или на эшафот. Тени тех, кто ушёл сам, потому что Лыков не успел.

Но сегодня тень была не просто тенью.

Она сидела напротив него в маленькой комнате при министерстве, куда он пришёл, чтобы разобрать старые бумаги, и курила трубку, пуская кольца дыма в низкий, закопчённый потолок.

— Ты меня слышишь, Лыков? — спросила тень голосом, который не слышал десять лет. — Или я для тебя уже призрак?

Алексей Петрович моргнул.

Наваждение рассеялось. Перед ним, развалившись на продавленном кожаном кресле, сидел не призрак, а вполне живой человек. Плотный, коренастый, с рыжеватой бородкой, тронутой сединой, и хитрыми глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь.

Князь Владимир Андреевич Долгоруков.

Тот самый друг юности, однокашник по Училищу правоведения, который помогал Лыкову в самых тёмных делах и которого Лыков не видел с тех пор, как вернулся из ссылки в город N. Долгоруков теперь был сенатором, человеком с весом и связями, но выглядел так же, как и двадцать лет назад — бесшабашным гусаром, которому всё нипочём.

— Я слышу тебя, Владимир, — сказал Лыков, закрывая папку с делом Эрмитажа. — Но не понимаю, зачем ты пришёл. У тебя сейчас приёмная полна просителей, а ты в моей каморке.

— Просители подождут, — Долгоруков выпустил очередное кольцо дыма. — А ты — нет. Я слышал, ты взялся за эрмитажную кражу. Я слышал, тебе уже угрожали. Я слышал, что твоя жена продаёт фамильные безделушки, потому что вы сидите без денег. И я хочу знать: это правда?

Лыков помолчал.

— Правда, — сказал он наконец. — Но не вся. Не хватает ещё одного факта, который я никак не могу найти.

— Какого?

— Мотива. Зачем красть бумаги, которые никто никогда не увидит? Их не продать — это не бриллианты. Их не обнародовать — цензура не пропустит. Их можно только... — он запнулся, — использовать как рычаг давления. На кого-то, кто боится, что эти бумаги увидят свет.

Долгоруков усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

— Ты всегда был умнее меня, Алексей. И всегда лез туда, куда умные не лезут. Помнишь 1846 год? Дело о поддельных векселях в Сенате?

Лыков вздрогнул.

1846 год.

Это было его первое громкое дело. Он тогда был ещё титулярным советником, молодым, дерзким, уверенным, что правда всегда побеждает. В Сенате вскрылась подделка векселей на огромную сумму — полмиллиона рублей. Подделка была мастерской, почти гениальной. Но Лыков нашёл изъян: почерк в одной из подписей слегка дрожал, как будто рука ставившего её боялась.

Он копнул глубже и вышел на целую сеть: чиновники министерства финансов, сенатские секретари, даже один из обер-прокуроров. Все они подделывали векселя, переводя казённые деньги на счета подставных лиц.

Когда Лыков пришёл с докладом к тогдашнему министру юстиции, тот побледнел и сказал: «Вы понимаете, Лыков, что за этими людьми стоят другие? Что вы роете под фундамент империи?»

Лыков ответил: «Я рою под фундамент мошенников, ваше превосходительство».

Дело замяли. Виновных тихо уволили, но никто не сел в тюрьму. Вместо этого Лыкову предложили «забыть о происшедшем» и пригрозили переводом в провинцию.

Он не забыл.

Он завёл папку, в которую собрал все нити, которые не удалось довести до конца. И в той папке впервые появилось название, которое потом преследовало его всю жизнь.

«Комитет 14 декабря».

— Ты хочешь сказать, — Лыков поднял глаза на Долгорукова, — что эрмитажное дело связано с тем, что было в сорок шестом?

— Я хочу сказать, — Долгоруков наклонился вперёд, понижая голос, — что это одно и то же. Те же люди. Те же методы. И та же цель — захватить власть над теми, кто думает, что он у власти.

Он достал из внутреннего кармана сюртука сложенный вчетверо лист бумаги и положил на стол.

— Это я достал из секретного архива Сената. Список чиновников, которые были замешаны в деле 1846 года, но избежали наказания. Посмотри на фамилии.

Лыков развернул лист, пробежал глазами.

Пять фамилий. Две были ему знакомы, три — нет.

— Кто такой Безобразов? — спросил он, ткнув пальцем в третью строчку.

Долгоруков выдохнул.

— Тайный советник. Начальник архивного департамента Министерства двора. Именно он подписывал опись пропавших бумаг Александра I. И именно он... — Долгоруков сделал паузу, — именно он курировал охрану Эрмитажа в ночь кражи.

Лыков медленно положил лист на стол.

— Ты хочешь сказать, что министерский чиновник украл сам у себя?

— Я хочу сказать, — Долгоруков взял со стола карандаш и нарисовал на промокашке круг, — что у нас есть кольцо. Эрмитаж. Архив. Сенат. Четырнадцатое декабря. Всё замыкается на одном человеке. И этот человек — Безобразов.

— Доказательства?

— У меня нет доказательств. У меня есть только подозрения. Но у тебя, Лыков, есть то, чего нет у меня: нюх на правду.

Лыков промолчал.

Он сидел, глядя на нарисованный круг, и в голове его складывалась картина.