Владимир Кожедеев – Дагерротип князя Щетинина. Книга 2. Тень государя (страница 1)
Владимир Кожедеев
Дагерротип князя Щетинина. Книга 2. Тень государя
Глава 1.
Петербург в конце апреля 1856 года был похож на человека, который только что перенес тяжёлую болезнь и ещё не понял, выжил ли он или уже умер.
Три недели назад, 18 февраля, скончался император Николай Павлович. Тридцать лет железной воли, тридцать лет парадов, цензуры и казарменного блеска — всё это рухнуло в одночасье. Новый государь, Александр II, ещё не успел сказать своего главного слова, но воздух уже дрожал от слухов: быть ли свободе? быть ли гласности? быть ли правде?
Вот именно правды в столице сейчас и не хватало.
Алексей Петрович Лыков, коллежский асессор, следователь по особо важным делам при Министерстве внутренних дел, стоял у окна своей квартиры на Среднем проспекте Васильевского острова и смотрел на серую, мокрую улицу. Апрельская слякоть превратила Петербург в болото: снег ещё лежал в тени, но на мостовой чавкала жидкая грязь, переходящая в лужи, а извозчики ругались так, будто война только вчера кончилась.
Лыков держал в руке номер «Северной пчелы» за 24 апреля 1856 года. Газета пахла типографской краской и сенсацией. Он перечитал заметку в третий раз, и каждый раз его брови сходились к переносице всё плотнее.
«НЕСЛЫХАННОЕ ЗЛОДЕЯНИЕ. В ночь на 22 апреля сего года из Императорского Эрмитажа похищены документы особой государственной важности. По неподтверждённым сведениям, злоумышленники проникли в хранилище через крышу, усыпив стражу поддельными рецептами из аптеки. Среди утраченного — архив покойного государя Александра Павловича. Полиция в растерянности. Министерство двора хранит молчание. Петербург взволнован».
Лыков поморщился. «Поддельные рецепты из аптеки» — это было настолько нелепо, что даже репортёр, должно быть, сам не верил в то, что писал. Но шум был поднят намеренно. Газеты жирными буквами печатали слово «похищены» и делали многозначительные отточия там, где никаких тайн не было.
— Чай стынет, Алексей Петрович, — раздался голос из соседней комнаты.
Он обернулся. Анна Сергеевна Лыкова, его жена, стояла в дверях гостиной, опершись рукой о косяк. Ей было двадцать девять, но выглядела она старше — усталость последних месяцев легла на лицо тенями под глазами и складкой у губ. Она была в простом шерстяном платье цвета мокрого асфальта, без украшений, только маленькая брошь с аметистом у горла — подарок мужа к первой годовщине свадьбы.
— Я подогрею, — сказал Лыков, пряча газету в карман сюртука. — Не беспокойся.
— Ты опять не ложился, — не спрашивая, констатировала она. — Опять просидел над бумагами до утра. Доктор велел тебе беречь сердце, а ты...
— Доктор, — перебил Лыков с той особенной досадой, которую позволяют себе мужья, когда знают, что жена права, но не хотят этого признавать. — Докторам платят за то, чтобы они что-нибудь запрещали. Если бы они могли прописать покой, они бы прописали, но покоя нет.
— Покой? — Анна шагнула в комнату, и голос её сорвался с будничных нот на что-то более высокое, опасное. — Какой покой, Алексей? Ты третью ночь не спишь. Ты таскаешь в дом какие-то папки с грифом «секретно», разговариваешь сам с собой, а когда я спрашиваю, что случилось, ты говоришь: «Не твоего ума дело».
— Я такого не говорил.
— Ты сказал: «Это служебное». А разве служебное не становится нашим, когда ты спишь и бормочешь во сне? Когда я перевязываю твои раны? Когда к нам врываются среди ночи и обыскивают квартиру? — Она остановилась, перевела дыхание. — Прости. Я не должна была.
Лыков молчал. Он знал, что она права. Последние полгода были адом. Дело в городе N., погоня, убийства, потом — краткий триумф, который обернулся ссылкой. И вот теперь, после смерти Николая I, его неожиданно вернули в столицу. Не наградили, не повысили — просто вернули, как возвращают инструмент, который может пригодиться.
Он подошёл к ней, взял за руки.
— Анна. Я не могу рассказать тебе всё. Не потому, что не доверяю. Потому что, если ты будешь знать — ты станешь мишенью. А я... — Он запнулся. — Я не вынесу ещё одной потери.
Она подняла на него глаза. В них была не только любовь, но и давно копившаяся, загнанная внутрь обида.
— Ты думаешь, я не мишень сейчас? Твоя сестра в Саратове. Её мужа арестовали. Твоего племянника исключили из гимназии. И ты считаешь, что наша семья — это не мишень? Алексей, они бьют по нам, по всем! А ты сидишь в своём кабинете и читаешь газеты.
Он отпустил её руки и отошёл к окну.
— Я знаю, — сказал он глухо. — И я знаю, кто за этим стоит.
— Кто?
Лыков помолчал. Потом достал из кармана сложенный вдвое лист бумаги — не газету, а тонкую, почти прозрачную почтовую бумагу, на которой каллиграфическим почерком было выведено всего несколько строк.
— Это прислали в министерство вчера. Лично мне. Без подписи.
Она взяла лист, прочитала вслух:
«Коллежский асессор Лыков. Вам не уйти от прошлого. Комитет 14 декабря помнит всех. Советуем закрыть глаза на эрмитажное дело. Иначе ваша жена и сестра узнают, что такое настоящая потеря. Следующий конверт будет с траурной каймой».
— Это угроза, — сказала Анна ровным, чужим голосом.
— Это не просто угроза. Это — инструкция. Они хотят, чтобы я отказался от расследования. Или сделал вид, что ничего не нашёл.
— И что ты ответил?
Лыков повернулся к ней. В его глазах не было ни сомнения, ни страха. Только холодная, многолетняя, выжженная прежними делами решимость.
— Я уже ответил. Я взялся за это дело. И я доведу его до конца.
Анна опустилась на стул, положила лист на стол. Её пальцы дрожали.
— Ты нас убьёшь, — сказала она тихо. — Не их пулями. Своим упрямством.
— Если я отступлю, — Лыков подошёл к ней и сел напротив, взяв её руки в свои, — они убьют нас. Но не сразу. Сначала они заставят нас смотреть, как умирает наша честь. Потом наша свобода. Потом — наша жизнь. Я видел такое, Анна. Я видел, как люди сдаются, думая, что спасут себя. Они не спасались. Они только отсрочивали казнь.
Она долго молчала. Потом выдернула руки, поднялась и подошла к комоду, где лежали её личные вещи.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — когда я выходила за тебя, я думала, что выхожу за человека, который будет ловить воров и разбойников. Дворянских негодяев, игроков, дуэлянтов. Я не думала, что стану женой человека, который воюет с призраками.
— С какими призраками? — насторожился Лыков.
— С теми, кого нет. С тем, что было тридцать лет назад. С декабристами, Алексей. С мёртвыми. Кто сейчас вспоминает 14 декабря? Только вы, сыщики, и они, заговорщики. А для нас, для женщин, есть только живые. Живые, которые каждую ночь могут не вернуться домой.
Она открыла комод, выдвинула ящик, вынула оттуда маленький, перетянутый лентой пакет.
— Что это? — спросил Лыков.
— Это... — Анна запнулась. — Это на чёрный день. Моя мать собирала. Фамильные безделушки, которые я так и не надела. Я думала, что они пригодятся, если ты прогоришь или заболеешь. Но теперь я вижу: они пригодятся раньше.
Она положила пакет в ридикюль и застегнула его.
— Ты куда? — Лыков встал.
— К ювелиру. Надо продать, пока не подешевело. А вечером я еду к графине Шереметевой. У неё сегодня вечер, будут все, кто что-то значит в этом городе. Может быть, я узнаю что-то полезное.
— Анна, нет. Это опасно.
— Опасно? — Она обернулась, и в первый раз за этот разговор он увидел в её глазах не страх, а гнев. — А сидеть дома и ждать, пока твой муж принесёт пулю в лоб, — это безопасно? Я не хочу быть вдовой, Алексей. Я хочу быть союзницей. Или ты считаешь, что женщина не может помочь в твоём деле?
Лыков открыл рот, чтобы возразить, но осекся.
Она была права. Она всегда была права, когда дело касалось жизни.
— Только будь осторожна, — сказал он наконец. — Ничего не записывай. Только слушай. И если услышишь имя...
— Какое?
— Безобразов. Тайный советник Безобразов. Если его имя прозвучит — сразу уходи. Не оглядываясь.
Анна кивнула и вышла, не прощаясь.
Лыков остался один.
Долго стоял у окна, глядя, как её пролётка отъезжает от подъезда, как колышется вуалетка на её шляпке, как извозчик хлещет лошадь, чтобы не стоять на морозе.
Потом сел за стол, выдвинул ящик, достал папку с надписью «Эрмитаж. 22.04.1856». Развязал тесёмки и начал перечитывать то, что уже знал наизусть, но никак не мог связать воедино.
Факты, изложенные в деле Лыкова (утренние записи):
Кража. Из хранилища Эрмитажа исчезли три пакета с сургучными печатями. По описи — личные письма императора Александра I князю Адаму Чарторыйскому (1801–1805), неизвестный дневник за 1812 год и некая «бумага № 7», содержимое которой даже не было записано в каталог.
Время. Кража произошла между 22 часами 00 минут 21 апреля и 6 часами 00 минут 22 апреля. В это время в Эрмитаже якобы находились только два сторожа. Оба утверждают, что ничего не слышали и не видели. Один из них — отставной солдат, второй — вольнонаёмный. У обоих чистые послужные списки.
Следы. На месте кражи нашли окурок сигары редкого сорта («Гавана», которые продавались только в двух табачных лавках Петербурга — у Палкина на Невском и у купца Вульфа на Лиговке). А также — клок синего сукна, предположительно от форменного мундира.
Реакция. Министерство императорского двора хранит молчание. Но шеф жандармов граф Орлов лично звонил Лыкову вчера вечером и сказал: «Государь обеспокоен. Дело не терпит огласки. Работайте тихо, Лыков. Очень тихо. И помните: некоторые тайны лучше не раскрывать, а хоронить».