Владимир Кожедеев – Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2 (страница 8)

— А я пойду к Лосеву на квартиру. Может, найду что-то, что полиция пропустила.

Квартира Лосева на Петроградской стороне оказалась крошечной — одна комната с кухонным закутком, заставленная книгами и бумагами. Полиция уже побывала здесь, но, судя по бардаку, искали небрежно, в спешке. Бываев надел перчатки и начал осмотр.

На столе — стопка непрочитанных писем, счета, квитанции. В ящике — дневник, исписанный мелким, убористым почерком. Бываев открыл наугад.

«15 марта. Кандидов прислал письмо. Угрожает. Говорит, что я знаю слишком много и что, если не замолчу — будет как с Векслером. Я испугался. Надо идти в полицию. Но кому я нужен? Бываев, говорят, на хорошем счету. Может, ему?»

Бываев перевернул страницу. Запись от 20 марта:

«Решил. Напишу Бываеву. Пусть знает, что Кандидов вернулся. У меня есть ключ — тот самый, от ячейки на вокзале. Кандидов думал, что я уничтожил, а я спрятал. Если со мной что-то случится — ключ у Находкина? Нет, Находкина тоже могут найти. Лучше...»

Дневник обрывался. Видимо, Лосев не успел дописать — или кто-то вырвал последние страницы.

Бываев закрыл дневник, сунул его в карман. Ключ — от ячейки на вокзале. Тот самый, который полтора года назад привёл его к папке с документами. Значит, Кандидов что-то спрятал снова? Или думал, что спрятал, а Лосев нашёл?

— Боже мой, — прошептал Бываев. — Всё начинается заново.

Он обыскал комнату ещё раз — за книгами, под половицами, в печке. Ничего. Ключа не было.

— Или ты его спрятал слишком хорошо, Степан Сергеевич, — сказал Бываев вслух. — Или убийца забрал.

Он вернулся в участок уже вечером. Находкин ждал его с новостями.

— Иван Алексеевич, я проверил. Из старых свидетелей — двадцать три человека. Шестеро умерли за последний год. Трое — от болезней, один — несчастный случай, двое — без объяснения причин. Просто исчезли. Тела не найдены.

— Кто эти двое?

— Один — лавочник с Лиговки, Василий Храпов. Второй — отставной коллежский асессор, Пётр Николаевич Ртищев. Оба давали показания против Грязнова. Оба исчезли в феврале этого года.

— А что с Лосевым? Он в списке?

— Нет. Лосев не был свидетелем. Он вообще не фигурировал в деле. Но, возможно, он нашёл что-то в архиве. И поэтому его убрали.

Бываев сел, устало потёр глаза.

— Значит, так. Кандидов вернулся. Он уже убил как минимум двух человек — Лосева и того, первого, у Синего моста. И, возможно, ещё двоих — Храпова и Ртищева, если они не сами исчезли. Он охотится за теми, кто может его выдать. И он ищет ключ — тот самый, который был у Лосева.

— А что в ячейке? — спросил Находкин.

— Не знаю. Но, видимо, что-то очень важное. Может быть, новые документы. Может быть, доказательства, которых нам не хватало в прошлый раз.

— И что вы будете делать?

Бываев посмотрел на часы. Было уже восемь вечера. Полночь приближалась.

— Сегодня, — сказал он, — в полночь, я иду к Казанскому собору. Там меня ждёт «А.К.» — та, которая прислала записку. Если она действительно знает, где Кандидов, я должен её выслушать.

— Вы с ума сошли! — Находкин вскочил. — Это ловушка! Вас убьют!

— Может быть. — Бываев встал. — Но если я не пойду, мы никогда не узнаем правду.

— А Матрёна Семёновна? Она знает?

— Знает. И не одобряет. Но она понимает.

Находкин хотел возразить, но Бываев остановил его жестом.

— Ты, Находкин, остаёшься здесь. Если к часу ночи я не позвоню — звони Чумаку. Пусть ищет меня у Казанского собора. И Шереметеву — тоже. Понял?

— Понял, — глухо сказал Находкин. — Но вы, Иван Алексеевич, пожалуйста... вернитесь.

— Постараюсь, — улыбнулся Бываев. — Постараюсь.

Он вышел на улицу. Дождь наконец-то пошёл — мелкий, холодный, пронизывающий. Фонари горели тускло, и в их свете Петербург казался ещё более мрачным и неприветливым, чем обычно.

Бываев закурил папиросу, посмотрел на тёмное небо, на чёрную воду канала, на силуэты прохожих, которые торопились по домам, прячась от непогоды.

— Что ж, А.К., — сказал он в пустоту. — Посмотрим, кто вы и что вам нужно.

Он зашагал к Казанскому собору — в ночь, полную опасностей и тайн.

Впереди была встреча.

И, возможно, смерть.

Глава 6.

Ночь над Петербургом опустилась тяжёлая, беззвёздная, с низкими тучами, которые не пропускали ни лунного, ни городского света. Казалось, сам воздух сделался плотным, как кисель, и каждый шаг давался с трудом. Бываев шёл от Мойки к Невскому проспекту по набережной — туда, где возвышался Казанский собор, тёмный, величественный, похожий на спящего исполина.

Редкие прохожие попадались всё реже. Город засыпал — или делал вид, что засыпает, — и только фонари горели своим ровным, жёлтым, ничего не скрывающим светом. Бываев пересёк Невский, поднялся на крыльцо собора и остановился у массивных дубовых дверей, запертых на ночь.

Тихо. Пустынно. Только бродячие собаки возятся у мусорных баков на противоположной стороне улицы, да вдалеке, у Гостиного двора, мелькает фигура фонарщика с длинной палкой — последний человек, который ещё не спит. Шпиль собора уходил в темноту, и казалось, что он подпирает само небо.

Бываев посмотрел на часы — без пяти двенадцать. Револьвер он держал в правой руке, под полой сюртука, и палец лежал на спусковом крючке — на всякий случай. Чумак, по уговору, должен был ждать неподалёку — у начала Невского, на таком расстоянии, чтобы слышать выстрелы, но не привлекать внимания. Матрёна, оставшись дома, наказала ему вернуться живым — и он пообещал, хотя сам в это не верил.

— Господин Бываев?

Голос раздался из тени — женский, негромкий, с лёгкой хрипотцой и едва уловимым французским акцентом. Бываев обернулся.

Из ниши между колонн вышла женщина. Молодая — лет двадцати пяти, не больше, — высокая, стройная, с бледным, почти прозрачным лицом и огромными тёмными глазами, в которых застыла какая-то обречённая решимость. Одета она была в чёрное — длинное пальто, шляпку с вуалью, и лишь лицо оставалось открытым. В одной руке она держала кожаный портфель, в другой — маленький дамский револьвер, опущенный стволом вниз.

— Анна Константиновна? — спросил Бываев, хотя уже знал ответ.

— Да, — она шагнула ближе, и свет ближайшего фонаря упал на её лицо. — Та самая «А.К.». Вы пришли. Я знала, что вы придёте.

— Вы писали, что знаете, где Кандидов. Я здесь, чтобы это узнать.

Анна Константиновна усмехнулась — горько, безрадостно.

— Кандидов? Я знаю не только, где он. Я знаю, кто ему помогает. Кто финансирует его побег. Кто даёт ему крышу здесь, в Петербурге. И у меня есть доказательства.

Она подняла портфель.

— Здесь — письма. Его письма к новым сообщникам. Имена, адреса, суммы. Без этого вы ничего не докажете. С этим — вы посадите его навсегда.

— Почему вы помогаете мне? — спросил Бываев, не беря портфель. — Вы же работали на него. Были его секретаршей.

— Была, — Анна Константиновна опустила глаза. — Пока не поняла, что он делает. Убивает людей, Анна. Не сам — руками подручных. Но приказы отдаёт он. Я вела его счета — видела, кому и сколько он платил за убийства. Когда я сказала, что ухожу, он пригрозил, что убьёт меня. Я бежала в Россию — думала, здесь буду в безопасности. А он бежал за мной.

— Он знает, что вы здесь?

— Знает. — Она подняла глаза, и Бываев увидел в них ужас. — Поэтому я и написала вам. Вы — единственный, кто может меня защитить. И единственный, кому я могу доверять.

— Садитесь на скамейку, — сказал Бываев, оглядываясь по сторонам. — Расскажите всё по порядку.

Они сели на чугунную скамью у соборной стены. Анна Константиновна положила портфель на колени, но Бываеву не отдавала.

— Я работала на Кандидова три года, — начала она. — Сначала в Париже — он открыл там контору после побега. Потом, когда его посадили во французскую тюрьму, я продолжала вести его дела — через адвокатов, через подставных лиц. Я думала, что он просто бизнесмен. Тёмный, но бизнесмен. Пока не увидела расходные ведомости.

— Что в них было?

— Имена. Русские имена. И суммы — напротив каждого. Десять тысяч — за одного человека. Пять — за другого. И напротив некоторых — пометка «выполнено». Я поняла, что это заказы на убийства.

— Чьи заказы?

— Кандидова. И его партнёров — тех, кто остался в Петербурге. Князь Щербатов — вы его посадили. Но есть другие. Более высокие. Те, кого вы не тронули.

— Имена? — Бываев подался вперёд.