Владимир Кожедеев – Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2 (страница 9)

— В портфеле, — она похлопала по коже. — Письма, расписки, банковские выписки. Всё, что нужно для суда.

— Тогда отдайте портфель. И идите домой. Я всё сделаю.

Анна Константиновна покачала головой.

— Нет. Я пойду с вами. Пока вы не начнёте действовать, я в опасности. Кандидов узнал, что я взяла документы. Его люди ищут меня. Они были у меня дома вчера — обыскали, перевернули всё. Если бы я не спряталась у подруги...

— Где вы живёте?

— На Петроградской. Но я не вернусь туда. Теперь я буду жить... не знаю где.

— В участке, — сказал Бываев. — В Казанской части. Там безопасно. Я попрошу Шереметева выделить вам комнату.

— Вы думаете, он согласится?

— Должен.

Анна Константиновна улыбнулась — впервые по-настоящему, не горько, а почти по-детски.

— Спасибо, Иван Алексеевич. Вы — добрый человек. Я читала о вас в газетах — и хорошее, и плохое. Но теперь я знаю: вы — настоящий. Тот, кто ищет правду.

— Не ищите, — сказал Бываев. — Просто отдайте портфель и идите.

Она протянула ему портфель — медленно, будто прощаясь с чем-то важным. Бываев взял, положил на колени, уже открыл замок, чтобы заглянуть внутрь...

И в этот момент грянули выстрелы.

Три выстрела — почти одновременно, с трёх сторон. Бываев услышал свист пуль, почувствовал, как одна из них прошила воздух в двух вершках от его головы, и упал на землю, увлекая за собой Анну Константиновну. Она вскрикнула — коротко, отрывисто, — и Бываев почувствовал, как её тело обмякло.

— Анна Константиновна! — закричал он. — Вы ранены?

Она не ответила. Он нашарил рукой её спину — пальцы стали мокрыми, липкими. Кровь. Много крови.

— Держитесь! — крикнул он, выхватывая револьвер. — Я сейчас!

Из темноты, из-за колонн, из кустов, бежали трое. Бываев узнал их сразу — несмотря на полумрак, несмотря на панику, узнал. Рыжий Прокофий — тот самый, который считался бежавшим за границу. С ним — картофельное лицо и третий, незнакомый, с коротко стриженой головой и злыми, бегающими глазами.

— Бываев! — заорал Прокофий. — Бросай портфель! И убирайся!

— Не брошу! — Бываев выстрелил — дважды, почти не целясь. Пули ушли в сторону, только откололи кусок штукатурки от стены собора.

— Дурак! — закричал картофельное лицо и выстрелил в ответ.

Пуля ударила в чугунную скамейку — взвизгнула, рикошетом ушла в небо. Бываев пригнулся, перезарядил револьвер (руки дрожали, патроны выскальзывали из пальцев), выстрелил снова — и на этот раз попал. Коротко стриженный вскрикнул, схватился за плечо и упал на колени.

— Бросай оружие, Бываев! — Прокофий шагнул ближе. — Или я пристрелю её! — Он кивнул на Анну Константиновну, которая лежала недвижимо.

— Она уже ранена! — закричал Бываев. — Вы убили её!

— Не убили, — оскалился Прокофий. — Но добьём. Если не отдашь портфель.

Бываев посмотрел на Анну. Она открыла глаза — мутные, почти невидящие — и прошептала:

— Бегите... Иван Алексеевич... Бегите... Я всё равно уже...

— Нет! — закричал Бываев. — Я не брошу вас!

— Бегите! — Голос её стал твёрже, почти приказным тоном. — Портфель... важнее... моей жизни...

Бываев рванулся. Он схватил портфель, вскочил и побежал — в сторону Невского, туда, где, по расчёту, должен был ждать Чумак. Пули свистели сзади, одна ударила в мостовую в двух шагах, другая — в фонарный столб, разбив стекло. Бываев бежал, не оглядываясь, прижимая портфель к груди, как ребёнка.

— Бываев! — гремело сзади. — Всё равно найдём! Всё равно убьём!

Он свернул в подворотню, потом в другую, пересёк двор, выскочил на набережную канала. Здесь, наконец, он увидел Чумака — тот бежал ему навстречу, ковыляя, но быстро, с револьвером в руке.

— Бываев! Живой?

— Живой! — Бываев остановился, согнувшись, тяжело дыша. — А она... Анна... она там осталась...

— Кто?

— Свидетельница. Та, от которой портфель. Её подстрелили. Надо вернуться!

— Поздно, — Чумак схватил его за руку. — Слышишь? Там уже полицейские свистки. Идиот, ты чего? Тебя самого арестуют за стрельбу.

— Но она...

— Умерла, — жёстко сказал Чумак. — Если подстрелили в спину — умерла. А портфель у тебя. Значит, не зря.

Бываев посмотрел на портфель — кожаный, тёмно-коричневый, с бронзовыми уголками. Он открыл его дрожащими руками. Внутри — папка, перевязанная тесьмой. Письма. Расписки. Банковские выписки. И фотография — Кандидов, молодой, в офицерском мундире, обнимает двух женщин. На обороте — надпись: «Париж, 1889. С любовью навсегда. А.К.»

Анна Константиновна. Та, которая любила его. И предала. И умерла за это.

— Боже мой, — прошептал Бываев. — Она же его...

— Кого?

— Любовница. Бывшая. Она хотела отомстить. И отомстила.

Он закрыл портфель, прижал к груди и, шатаясь, пошёл по набережной — прочь от Казанского собора, прочь от убитой женщины, прочь от погони. Чумак шёл рядом, поддерживая его под руку.

— Тебе домой, Бываев, — сказал он. — Отдохнуть. А завтра — разбирать бумаги. И ловить Кандидова.

— Завтра, — повторил Бываев. — Завтра.

Он поднял голову к небу. Тучи разошлись, и выглянула луна — бледная, больная, как лицо Анны Константиновны в тот миг, когда она отдавала ему портфель.

— Простите меня, Анна, — прошептал он. — Я не успел.

Луна не ответила. Только ветер завыл в трубах, и где-то вдалеке залаяла собака — тоскливо, безнадёжно, как будто оплакивала ту, кого уже не вернуть.

Бываев перекрестился — по привычке, не задумываясь, — и зашагал домой.

В портфеле лежала правда. Та самая, за которую он готов был умереть. И которая уже стоила кому-то жизни.

Глава 7.

Бываев вернулся домой за полночь. Чумак довёл его до самой двери, помог подняться по лестнице — старый солдат ковылял, опираясь на костыль, но держался молодцом, только дышал тяжело после погони. У двери квартиры они остановились.

— Иван Алексеевич, — сказал Чумак, понижая голос, — может, не надо ей всё рассказывать? Матрёна Семёновна женщина нервная, испугается, начнёт кричать...

— Не могу не рассказать, — ответил Бываев, пряча портфель под мышку. — Она увидит кровь. Сама спросит. Врать не умею.

— Ну, смотри, — Чумак покачал головой. — Завтра зайду. Отдохни. И папку не выпускай из виду.

— Не выпущу.

Они простились. Чумак ковылял вниз по лестнице, а Бываев постоял с минуту перед дверью, собираясь с духом. Потом открыл ключом, шагнул в прихожую.

В квартире было темно. Только в спальне горел ночник — маленькая керосиновая лампа, которую Матрёна зажигала, когда ждала его допоздна. Он скинул сапоги, повесил пальто на вешалку — пальто было разорвано у плеча, видно, пуля задела, когда он падал, спасая Анну Константиновну. Под пальто — рубаха в крови. Своей? Чужой? Он не знал.

— Иван? — раздался из спальни сонный голос. — Ты?

— Я, — ответил он, проходя в комнату. — Не спишь?

Матрёна села на кровати, протёрла глаза. Ночник осветил её лицо — растерянное, ещё не понимающее. Потом взгляд упал на его рубаху, на тёмные пятна, на разорванный рукав.

— Боже мой! — она вскочила. — Что с тобой? Кровь? Ты ранен?