Владимир Кожедеев – Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2 (страница 6)

— Прочитал, — Бываев сел на стул, не дожидаясь приглашения.

— И что скажете?

— Скажу, что это провокация. Кандидов не мог дать интервью в Берлине, потому что он — если верить нашим источникам — уже в России. Это двойник. Или подставное лицо.

— Или он записал интервью заранее, — Шереметев постучал пальцем по газете. — До побега. И попросил опубликовать в нужный момент. Такое бывает.

— Всё равно, — Бываев повысил голос, — он врёт! Утопленники были! Я их видел!

— Я тоже видел, — устало сказал Шереметев. — И вы, Бываев, и я знаем правду. Но знаете, в чём проблема? Правда — она для нас. Для остального мира — то, что напечатано в газетах. А в газетах сейчас — Кандидов, который жалуется на жизнь и клянет продажного полицейского Бываева.

— Меня? — Бываев вскочил. — Меня — продажного? Да я три года голодал, чтобы доказать...

— Я знаю, — перебил Шереметев. — Сядьте.

Бываев сел. Шереметев встал, подошёл к окну, заложил руки за спину.

— Сверху уже звонят, Бываев. Из министерства. Спрашивают: что за скандал? Почему беглый преступник даёт интервью, а мы его не ловим? И почему наш, с позволения сказать, герой — Бываев — фигурирует в этой истории как взяточник и клеветник?

— А что вы им ответили?

— А я им ответил, что Бываев — лучший сотрудник моей части и что газеты врут. Но, — он повернулся, — если появятся ещё статьи — если начнётся новая травля — я не смогу вас защитить. Меня самого попросят. По-хорошему. Или по-плохому.

— Отстранить? — Бываев усмехнулся. — Вторично?

— Не дай Бог, — Шереметев подошёл к столу, сел напротив. — Но я обязан вас предупредить. Будьте осторожны. Не давайте повода. Не лезьте на рожон.

— А если Кандидов сам полезет? — спросил Бываев.

— Тогда — стреляйте первым, — жёстко сказал Шереметев. — И не спрашивайте разрешения.

Бываев вышел из кабинета в тяжёлом настроении. В коридоре его перехватил Находкин — бледный, с газетой в руке.

— Иван Алексеевич, вы видели?

— Видел.

— Это же чушь! Он врёт! Мы же знаем...

— Знаем, — Бываев остановился. — Но знаем — мы. А что знают другие? Что напечатано. А напечатана ложь.

— Что теперь будет?

— Не знаю, Находкин. Будем работать. Будем искать. Будем доказывать.

Он похлопал молодого писаря по плечу и пошёл к себе в кабинет — маленькую, тесную комнату, где на стенах висели карты Петербурга и портрет государя. Здесь, в тишине, он мог подумать.

На столе его ждал конверт. Белый, плотный, без обратного адреса. На конверте — только одно слово, написанное печатными буквами: «БЫВАЕВУ».

Он вскрыл конверт дрожащими руками. Внутри — листок бумаги, вырванный из тетради, с тем же каллиграфическим почерком, что и записка, брошенная мальчишкой в Летнем саду.

«Бываев, вы живы только потому, что Кандидов хочет лично с вами встретиться. Он в Петербурге. Ждите сигнала. Я выйду на вас, когда придёт время. А.К.»

Бываев перечитал письмо несколько раз. «А.К.» — та же подпись, что и вчера. Женщина, которая звала его на встречу к Казанскому собору. Женщина, которая знала о Кандидове. И которая теперь предупреждала его об опасности.

Кто она? Союзница или провокатор? Верить или бояться?

Он спрятал письмо в сейф — туда, где уже лежала папка № 117 с делом Векслера и исчезнувшим перстнем. И почувствовал, как в груди разгорается старый, знакомый огонь — тот, который гнал его в погоню за правдой. Тот, из-за которого он терял всё, но не сдавался.

Домой он вернулся поздно — уже в сумерках. Матрёна встретила его на пороге с перекошенным лицом.

— Ты газету видел? — спросила она.

— Видел.

— И что ты на это скажешь?

— Скажу, что это ложь. Кандидов — убийца. И я это докажу.

Матрёна вдруг всхлипнула — не заплакала, а именно всхлипнула, как ребёнок, которому сделали больно.

— Иван, — сказала она, — когда это кончится? Когда ты перестанешь быть героем? Когда мы заживём нормальной жизнью?

— Это нормальная жизнь, Матрёна, — ответил он, проходя в комнату. — Борьба за правду. Другой у меня нет.

— А я? — Она шла за ним, не отставая. — Я — не нормальная? Я — не правда?

— Ты — моя жизнь. Поэтому я и борюсь. Чтобы ты не стыдилась меня.

— Я никогда не стыдилась! — крикнула она. — Я боялась! Я всегда боялась, что тебя убьют! И сейчас боюсь!

Она подошла к нему, заглянула в глаза.

— Иван, я прочитала это письмо. То, что лежало на столе. От «А.К.». Ты думал, я не замечу? Ты думал, я слепая?

Бываев вздрогнул. Письмо из кабинета — он забыл запереть сейф? Или Матрёна нашла ключ?

— Ты рылась в моих вещах? — спросил он.

— А ты скрываешь от меня опасность! — Она повысила голос. — Ты идёшь на эту встречу? К Казанскому собору? В полночь? Один?

— Я должен.

— Не должен ты ничего! — Она схватила его за лацканы сюртука. — Иван, я боюсь не за тебя. Я боюсь, что ты победишь. Понимаешь? Что ты найдёшь Кандидова, докажешь свою правоту, и тогда... тогда они убьют тебя за это. Потому что ты слишком много знаешь. Потому что ты — живое доказательство их вины. Ты им мешаешь. Ты — заноза. А занозы выдёргивают.

— Матрёна...

— Не перебивай! — Она заплакала — уже по-настоящему, слезами, которые не вытирала, не стыдилась. — Я три года назад чуть не потеряла тебя. Ты лежал в подвале, избитый, с переломанными рёбрами, и я думала — всё, конец. Потом ты выкарабкался. Потом мы зажили. А теперь — снова. Те же лица, те же враги, та же правда. И я боюсь, Иван. Не смерти твоей боюсь — боюсь, что ты уйдёшь и я останусь одна. С этой правдой. С этой памятью. С этим пустым домом.

Она уткнулась ему в грудь, и Бываев обнял её — осторожно, как хрупкую вещь.

— Не останешься, — сказал он. — Я вернусь. Обещаю.

— Ты всегда обещаешь, — прошептала она. — И всегда врёшь.

— На этот раз — не вру.

Она подняла на него заплаканные глаза.

— А если всё-таки не вернёшься? Если они тебя... ну?

— Тогда ты будешь помнить, что твой муж был честным человеком. И это дороже любой пенсии.

Матрёна отстранилась, вытерла слёзы фартуком.

— Упрямый ты, Иван Алексеевич. Как осёл.

— Это ты мне уже говорила.

— И ещё скажу, — она вздохнула. — Иди уж. Только живым вернись. Слышишь? Живым.

— Постараюсь, — сказал он, целуя её в лоб. — Постараюсь.

Ночью, когда Матрёна уснула, Бываев сидел у окна и смотрел на Мойку. Луна светила ярко — почти как в белые ночи, — и вода в канале казалась серебряной, волшебной. Где-то в этом городе прятался Кандидов. Где-то бродила загадочная «А.К.» — женщина, которая знала больше, чем следовало. Где-то готовилось новое убийство или новое предательство.

Бываев вынул из кармана анонимное письмо, перечитал последнюю фразу: «Ждите сигнала».

Он ждал. И знал: сигнал придёт. А когда придёт — он будет готов.