Владимир Кожедеев – Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2 (страница 5)

— Не отдам, — Бываев выхватил револьвер. — А вы — руки вверх. Полиция.

Нападавшие замерли на секунду. Потом коренастый усмехнулся:

— Полиция? Ты, Бываев, самозванец. У тебя нет полномочий здесь.

— Есть, — Чумак выстрелил в воздух. Грохот разнёсся по всей набережной, вспугнув голубей и заставив прохожих шарахнуться в стороны. — А ну, стоять!

Нападавшие переглянулись. Коренастый, видимо, старший, кивнул своим:

— Уходим. Но это не конец, Бываев. Слышишь? Не конец.

Они бросились врассыпную — двое в переулок, один через сад. Чумак выстрелил вдогонку — пуля сбила кору с дерева, но никого не задела.

— Не уйдёте! — крикнул он и бросился за ними, но Бываев схватил его за рукав:

— Стой! Не надо. Матрёну одну не бросим.

— А если они придут снова?

— Значит, встретим.

В эту минуту из ворот Летнего сада выскочил Троекуров — один, без дамы, с перекошенным лицом.

— Бываев! — закричал он. — Бываев, вы живы?

— Живы, — ответил Бываев, убирая револьвер. — А вы откуда?

— Я слышал выстрелы. Подумал... — Он запнулся, перевёл дух. — Слава Богу, вы целы. А где нападавшие?

— Убежали, — сказал Чумак, зло сплёвывая. — Слава Богу, тоже.

Троекуров подошёл ближе и вдруг пошатнулся, схватившись за правую руку.

— Вы ранены? — спросила Матрёна.

— Пустяки, — Троекуров отнял ладонь — она была в крови. — Когда бежал, задел за ограду. Или пуля рикошетом... Не знаю. Главное — вы живы.

Бываев посмотрел на его руку. Рана была неглубокая, но кровоточила сильно — видно, задел острый край чего-то. Он достал носовой платок, передал Матрёне — та перевязала Троекурову руку быстро, умело.

— Спасибо, — сказал Троекуров. — И простите, что втянул вас в это. Если бы я не пошёл в сад...

— Вы тут ни при чём, — отрезал Бываев. — Нас нашли. И это не случайно.

— Что вы имеете в виду?

— То, что один из нападавших был в форме городового, — подал голос Находкин, который всё это время стоял в стороне, бледный как смерть. — Я видел. У того, коренастого, под пальто светилась форменная куртка. Полицейская.

Тишина повисла над набережной. Бываев переглянулся с Чумаком.

— Свои, — сказал Чумак. — Кандидов купил своих в полиции. Опять.

— Не просто купил, — поправил Бываев. — Они до сих пор работают на него. Даже после ареста. Даже после побега.

Он посмотрел на записку, которую всё ещё сжимал в кулаке. «А.К.» — кто бы это ни была, она звала его на встречу. Знала, что он придёт. Знала, что ему нужна правда.

И она была права.

— Завтра в полночь я буду у Казанского собора, — сказал Бываев. — Один. Так, как написано.

— Иван! — закричала Матрёна.

— Не отговаривай. Я должен.

Чумак положил руку ему на плечо.

— Тогда я буду поблизости. На расстоянии выстрела.

— Договорились, — кивнул Бываев.

Они пошли домой — уже в полной темноте, под зажжёнными фонарями, которые бросали на мокрую брусчатку жёлтые, дрожащие круги. Матрёна молчала — не ругалась, не плакала, не уговаривала. Она знала: если Иван Алексеевич решил, его не переубедить. Оставалось только молиться.

Впереди была ночь, полная опасностей. И встреча, которая могла всё изменить.

Глава 4.

Утро понедельника началось для Бываева не с кофе и газеты, а со звонка Шереметева — раннего, настойчивого, не терпящего возражений.

— Бываев, — голос пристава был хриплым, будто он не спал всю ночь, — вы видели «Петербургский листок»?

— Ещё нет, ваше высокоблагородие. Только встал.

— А зря. Приезжайте в участок. Немедленно. И по дороге купите газету. Вы мне нужны трезвым и информированным.

Шереметев бросил трубку — не попрощавшись. Бываев посмотрел на телефонный аппарат, потом на Матрёну, которая уже стояла на кухне с половником в руке.

— Что случилось? — спросила она.

— Не знаю. Но Шереметев не звонит в семь утра просто так.

Он наскоро умылся, натянул сюртук, даже не позавтракал. Матрёна сунула ему в карман краюху хлеба и три копейки — на газету.

— Вернись к обеду, — сказала она, перекрестив его в спину. — И без новостей.

— Какие у нас могут быть новости? — усмехнулся Бываев, хотя внутри уже всё холодело от предчувствия.

На углу Садовой и Вознесенского он купил свежий номер «Петербургского листка». Газета ещё пахла типографской краской — резкой, едкой, — и была влажной, как только что испечённый хлеб. Бываев развернул её на ходу и замер.

Первая полоса. Весь разворот. Крупный, в пол-листа заголовок:

«Кандидов на свободе! Беглец объявился в Берлине»

Ниже — подзаголовок, набранный жирным шрифтом:

«Эксклюзивное интервью нашего берлинского корреспондента с человеком, которого российское правосудие объявило врагом. Кандидов: “Меня осудили по наветам продажного полицейского Бываева”».

Бываев сел прямо на тумбу, не обращая внимания на прохожих, и принялся читать. Статья была длинной, развёрнутой, с подробностями, которые мог знать только сам Кандидов или кто-то из его ближайшего окружения.

Интервьюер — некий Генрих Фогель, корреспондент берлинской газеты «Berliner Tageblatt», который, по странному совпадению, оказался в тот день в ресторане «Адлон», где Кандидов, как ни в чём не бывало, завтракал с двумя дамами и господином в военной форме (немецкой или русской — газета не уточняла).

Кандидов выглядел, по словам корреспондента, «отдохнувшим, загорелым, элегантным». Он пил кофе, ел круассаны и давал интервью с такой лёгкостью, будто речь шла не о побеге из тюрьмы, а о погоде в Баварии.

— Меня осудили незаконно, — заявил Кандидов. — Всё дело было сфабриковано бывшим полицейским Иваном Бываевым, человеком с тёмным прошлым, который сам был замешан в коррупции и с помощью лжесвидетельств пытался обелить себя. Я не убийца, я не заговорщик. Я — жертва системы.

— А двенадцать утопленников? — спросил корреспондент.

— Не было никаких двенадцати утопленников, — улыбнулся Кандидов. — Это выдумки продажных журналистов. Бываев создал миф, чтобы получить чин и награду. И он получил их. А я сидел во французской тюрьме за то, чего не совершал. Теперь я на свободе и буду добиваться справедливости. В том числе — в судах.

Бываев перечитал этот абзац три раза. Руки его дрожали — не от страха, от ярости. «Не было утопленников»? «Выдумки»? А как же тела, которые он видел своими глазами? Как же записки «Должник»? Как же свидетельства Лазарева, Амалии Карловны, самого Чумака?

— Врёшь, — прошептал он вслух. — Врёшь, гад.

Статья заканчивалась многозначительно: «Кандидов не исключает, что вернётся в Россию, чтобы “восстановить справедливость”. На вопрос, не боится ли он ареста, беглец ответил: “Мне нечего бояться. Правда на моей стороне”».

Бываев сложил газету, сунул под мышку и быстрым шагом направился в участок.

Шереметев сидел в кабинете мрачнее тучи. Перед ним на столе лежал тот же номер «Петербургского листка», весь испещрённый пометками красным карандашом.

— Прочитали? — спросил он вместо приветствия.