Владимир Кожедеев – Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2 (страница 4)

Троекуров покраснел. Софья Андреевна — ни одним мускулом.

— Мы не настолько близки, чтобы обсуждать такие темы, — сказала она и отвернулась, показывая, что разговор окончен.

Матрёна незаметно ткнула Бываева локтем в бок — не лезь. Тот сделал вид, что не понял.

— Что ж, рад был встрече, — сказал он. — Не смею вас задерживать.

Троекуров поклонился, подал даме руку, и они пошли дальше по аллее. Бываев смотрел им вслед и думал: что-то здесь не так. Троекуров — человек, который всегда держался в тени, который мстил Кандидову и помогал Бываеву из ненависти, — вдруг стал коммерсантом? И эта женщина... Кто она на самом деле?

— Чумак, — тихо сказал Бываев, — последи за ними. Только осторожно.

— А ты? — спросил Чумак.

— А я тут посижу. Не хочу, чтобы нас видели вместе.

Чумак кивнул, поднялся и, прихрамывая, пошёл в ту же сторону, что и Троекуров, держась на почтительном расстоянии.

Бываев и Матрёна остались на скамейке одни. Солнце клонилось к закату, тени от статуй вытягивались, делались длинными и чёрными. В саду становилось прохладно.

— Иван, — сказала Матрёна, — что тебя беспокоит?

— Всё, — признался он. — Вчера — эта тень. Сегодня — записка утопленника. Потом человек в плаще. А теперь Троекуров с этой... как её...

— Кологривова.

— Да. Слишком много совпадений для одного воскресенья.

Матрёна взяла его за руку.

— Может, это всё накручиваешь ты себе? Вдруг ничего нет? Вдруг просто весна, просто люди гуляют, просто кто-то утонул — в Петербурге, где каждый день кто-то тонет?

— А человек в плаще? — спросил Бываев. — Который на меня смотрел, как на приговорённого?

— Может, знакомый твой старый. Не узнал.

— Не было у меня таких знакомых.

Матрёна вздохнула, хотела сказать что-то ещё — и не успела.

Из кустов, прямо напротив скамейки, вылетел мальчишка — лет десяти, в рваной курточке и картузе набекрень. Он подбежал к Бываеву, сунул ему в руку свёрнутую в трубочку бумажку и тут же бросился прочь, ловко ныряя между деревьями.

— Стой! — крикнул Бываев, но мальчишка исчез за поворотом аллеи, будто его и не было.

Матрёна охнула. Бываев развернул записку. Бумага была простой, из дешёвой писчей тетради, но почерк — каллиграфический, женский, с завитушками.

«Спасите меня. Я знаю всё про Кандидова. Завтра в полночь, у Казанского собора. Приходите один. А.К.»

— Что там? — спросила Матрёна, заглядывая через плечо.

— Ничего, — Бываев быстро сунул записку в карман. — Так, мальчишка балуется.

— Врёшь, — сказала Матрёна, и голос её стал жёстким. — Ты всегда врёшь, когда дело касается опасности. Я вижу по лицу. Покажи.

— Не покажу. Это служебное.

— Иван! — Она встала, глядя на него сверху вниз. — Я твоя жена. Я имею право знать, что происходит. Если ты опять лезешь в эту кабалу — я должна быть готова. Готова к тому, что тебя могут убить. Или посадить. Или... ещё что.

— Никто меня не убьёт, — сказал Бываев, но голос его прозвучал неуверенно.

— Покажи, — повторила Матрёна.

Он вынул записку, развернул. Матрёна прочитала и побледнела.

— А.К.? — переспросила она. — Та самая... с перстнем?

— Не знаю. Может быть.

— И ты пойдёшь? Один? В полночь? К Казанскому собору?

— Должен.

— Не должен ты ничего! — Она заговорила громче, почти криком. — Это ловушка, Иван! Очевидная ловушка! Кандидов хочет тебя выманить и убить!

— А если не ловушка? — возразил Бываев. — Если кто-то действительно знает, где он, и боится?

— Тогда пусть придёт в участок. Днём. При свидетелях.

— Не придёт. Боится.

— И правильно боится! — Матрёна схватила его за рукав. — И ты бойся, Иван! Не ходи!

— Не кричи, — осадил её Бываев. — Идут люди.

Действительно, по аллее приближалась пара — пожилой господин с собачкой, который с любопытством косился на ссорящихся супругов. Матрёна замолчала, села на скамейку, но рукав мужа не отпустила.

В этот момент вернулся Чумак — запыхавшийся, злой.

— Троекуров и его дама сели в пролётку и уехали на Петроградскую, — доложил он. — Дальше я не пошёл — хватит. А вы что тут? Опять ссоритесь?

— Нет, — сказала Матрёна ледяным голосом. — Мы обсуждаем, как Иван Алексеевич собирается идти в полночь к Казанскому собору на верную смерть.

Чумак нахмурился, посмотрел на Бываева.

— Это правда?

— Записку получил, — Бываев показал бумажку. — Кто-то, кто знает о Кандидове, просит о встрече.

— Ловушка, — сказал Чумак, даже не раздумывая. — Сто процентов. Кандидов знает, что ты придёшь на такой зов. Потому что ты — дурак. Извини, Иван Алексеевич, но это факт.

— Не дурак, а правдоискатель, — поправил Бываев.

— Одно и то же, — вздохнул Чумак. — Но, если ты решил идти — я с тобой. Не один же?

— Там написано: приходить одному.

— А ты не слушайся. Там, где опасность, одному делать нечего.

Матрёна, услышав, что Чумак поддержал мужа, вскочила:

— Вы что, сговорились? Оба туда? Два дурака? А если вас убьют? Если не вернётесь?

— Вернёмся, — сказал Бываев, но в голосе его не было уверенности.

Они вышли из Летнего сада уже в сумерках. Солнце село, фонари ещё не зажгли, и город погрузился в ту самую лиловую мглу, которая делает Петербург похожим на акварель — размытый, нереальный, почти призрачный.

У выхода в Садовую улицу их ждали.

Трое. В чёрных пальто, с поднятыми воротниками, с лицами, скрытыми кепками. Они стояли у самого выхода — не прятались, не таились, просто ждали. Увидев Бываева, один из них — коренастый, с бычьей шеей — шагнул вперёд.

— Бываев? — спросил он хриплым голосом.

— Я, — ответил Бываев, чувствуя, как Чумак сзади расстёгивает сюртук, чтобы удобнее было выхватывать револьвер.

— Попросить тебя хотели кое о чём, — второй, тощий, с длинным шрамом на щеке, достал из-за пазухи нож. — Отдай, что получил сегодня. Записку.

— Нет у меня никакой записки, — сказал Бываев, прикрывая собой Матрёну.

— Врёшь, — третий, самый молодой, с бледным веснушчатым лицом, вытащил такой же нож. — Мы видели. Мальчишка наш, подосланный. Отдай по-хорошему.