Владимир Кожедеев – Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2 (страница 3)

— А записка? Говорят, странная.

— Не видел. — Бываев досадливо махнул рукой. — Полицмейстер этот... из породы педантичных ослов.

Матрёна, увидев, что муж вернулся, выдохнула.

— Всё? Уходим?

— Уходим, — согласился он. — Только Находкина подождём.

Находкин подошёл, сияющий, держа Катеньку под руку. Девушка, впрочем, выглядела встревоженной — толпа, шум, покойник.

— Мы пойдём, Иван Алексеевич, — сказал Находкин. — Я Катеньку домой провожу. А то она боится.

— Идите, идите, — разрешил Бываев. — Только без глупостей.

Находкин покраснел, Катенька захихикала, и они скрылись в толпе.

Чумак, оставшись с Бываевыми наедине, вдруг насторожился.

— Бываев, — сказал он негромко, — погляди вон туда. К фонарю. Видишь?

Бываев посмотрел. У чугунного фонарного столба, в двух шагах от полицейского оцепления, стоял человек. Невысокий, худой, в чёрном длинном плаще с поднятым воротником, несмотря на тёплую погоду. Лица не разглядеть — тень от котелка и высокий воротник скрывали всё, кроме подбородка. Но человек смотрел. Смотрел прямо на Бываева — пристально, не мигая, как удав на кролика.

— Вижу, — сказал Бываев. — Не нравится он мне.

— Мне тоже, — Чумак положил руку на револьвер под сюртуком.

— Не дёргайся. При людях не посмеет.

— А я не о том, что посмеет. Я о том, кто он.

— Кандидов? — прошептал Бываев. — Не может быть. Он плотнее, выше.

— А если нанял кого? Смотрящего? Навёл на тебя человека.

Бываев сделал шаг в сторону человека в плаще. Тот не двинулся, не отвёл взгляда. Ещё шаг. Человек в плаще вдруг развернулся и быстро пошёл прочь — в сторону Невского, ловко лавируя между прохожими.

— Стоять! — крикнул Бываев и бросился за ним.

Чумак, чертыхнувшись, ковылял следом. Матрёна осталась на месте, растерянно глядя им вслед.

Погоня была недолгой. Человек в плаще бежал не слишком быстро, но умело — нырял в подворотни, перепрыгивал через лужи, срезал углы. Бываев, несмотря на возраст и старые раны, не отставал, но и не приближался. Чумак давно отстал, только хрипел где-то сзади.

У выхода на Невский проспект человек в плаще обернулся. На одно мгновение — всего на одно — Бываев увидел его лицо. Бледное, худое, с острыми скулами и глубоко посаженными, горящими глазами. Не Кандидов. Совсем другой человек. Но взгляд — тот же, бешеный, ненавидящий.

Человек растворился в толпе. Бываев выскочил на Невский — пусто. Ни плаща, ни котелка, ни горящих глаз. Как не было.

Он вернулся к Мойке, тяжело дыша. Чумак сидел на лавочке, держась за сердце. Матрёна стояла рядом, бледная, с заломленными руками.

— Догнал? — спросил Чумак.

— Нет, — Бываев вытер пот со лба. — Ушёл. Как сквозь землю.

— Кто это был?

— Не знаю. Не Кандидов. Но он меня знает. И ненавидит.

Матрёна подошла, взяла его за руку.

— Иван, — сказала она тихо, — поедем домой. Пожалуйста.

— Поедем, — согласился он.

Дома Бываев долго сидел у окна, глядя на Мойку. Солнце клонилось к закату, вода темнела, и в этом вечернем свете город казался чужим, враждебным. Кандидов, настоящий или призрачный, снова вошёл в его жизнь. А вместе с ним — новые опасности, новые загадки.

Матрёна подошла, обняла его со спины.

— Не лезь ты в это, Иван. Дай другим.

— Не могу, — сказал он. — Это моя война.

Она вздохнула, ничего не ответила и ушла на кухню ставить самовар.

Бываев остался один — наедине с весной, которая не приносила тепла, и с тенью, которая не исчезала даже при свете дня.

Глава 3.

После неудачной погони и мрачных предчувствий у Синего моста компания собралась на набережной, растерянная и выбитая из колеи. Матрёна молча теребила край платка, Чумак перезаряжал револьвер — уже по привычке, на всякий случай, — а Бываев стоял, глядя на воду, и никак не мог прогнать из головы лицо человека в чёрном плаще. Не Кандидов. Кто же?

— Иван, — сказала Матрёна, — может, домой пойдём? Хватит на сегодня приключений.

— Какой домой, Матрёна Семёновна? — Чумак спрятал револьвер. — Погода — благодать, а мы носы повесили. Пойдёмте в Летний сад. Там сейчас, поди, сирень зацветает.

— Сирень в апреле? — усомнилась Матрёна.

— Ранняя в этом году весна, — улыбнулся Чумак. — Сама посмотришь.

Бываев колебался. Летний сад — место, где на них уже нападали однажды, полтора года назад. Память об этом была свежа: тогда Чумак убил человека впервые в жизни, и эта тяжесть до сих пор не отпускала старого солдата до конца. С другой стороны, отступать перед каждым тёмным переулком — значит признать своё поражение.

— Идём, — решил он. — Но держимся вместе. И без глупостей.

Летний сад в начале апреля — место странное, почти мистическое. Деревья стоят ещё голые, но почки уже набухли и вот-вот готовы лопнуть, выпустив на свет первую, робкую зелень. Дорожки посыпаны свежим песком, скамейки выкрашены, статуи — белые, мраморные — выглядывают из-за ещё не распустившихся кустов, как призраки прошлого. Пахло здесь сырой землёй, прелыми листьями и той особенной весенней свежестью, которую не спутаешь ни с чем.

Народу было немного — несколько нянек с детьми, одинокий старичок с книгой на скамейке, парочка влюблённых, которая держалась за руки и смотрела в одну точку. Бываев, Матрёна и Чумак пошли по центральной аллее — медленно, без спешки, наслаждаясь редкими лучами солнца, которые пробивались сквозь ветви.

— А хорошо здесь, — неожиданно сказала Матрёна. — Я и забыла, как здесь бывала в молодости. С подружками. Бегали, смеялись...

— И я бегал, — усмехнулся Чумак. — Правда, за ворами. Здесь, знаешь, любили прятаться карманники. Особенно у фонтана. Толпа, суета — самое раздолье.

— А сейчас есть? — спросил Бываев.

— А сейчас, говорят, прибрались. Полицию нарядили. Но всё равно шустрый народец найдётся.

Они дошли до Главной аллеи, где статуи выстроились в ряд — римские боги, императоры, музы — и сели на скамейку. Солнце грело уже по-настоящему, и Бываев, прикрыв глаза, почти задремал.

— Глядите-ка, — сказал вдруг Чумак, — знакомые лица.

Бываев открыл глаза. По аллее, навстречу им, шёл Троекуров — в чёрном сюртуке, при галстуке, с тростью в руке. Рядом с ним — дама. Молодая, лет двадцати пяти, высокая, стройная, в дорогом, но скромном платье серого цвета, с кружевным зонтиком и маленькой шляпкой с вуалью. Троекуров, увидев Бываева, на мгновение замер — и Бываеву показалось, что в его глазах мелькнул страх. Но через секунду лицо Троекурова расплылось в приветливой улыбке.

— Иван Алексеевич! Какая встреча! — Он приподнял шляпу. — А мы вот, гуляем. Позвольте представить: Софья Андреевна Кологривова, вдова. Моя... давняя знакомая.

Дама слегка кивнула — ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но не больше. Взгляд у неё был холодный, оценивающий, и Бываев поймал себя на мысли, что эта женщина ему не нравится. Слишком правильная. Слишком выдержанная. Слишком хорошо играет роль.

— Очень приятно, — сказал Бываев, вставая. — А это моя жена, Матрёна Семёновна, и наш друг, Григорий Чумак.

Матрёна встала, поклонилась. Чумак ограничился кивком — он не любил церемоний.

— Вы, говорят, теперь при больших чинах, Иван Алексеевич, — сказал Троекуров, понижая голос. — Помощник пристава, казённая квартира, орден. Поздравляю.

— Спасибо, — сухо ответил Бываев. — А вы, Виктор Львович, как поживаете? Не слышно было давно.

— Дела, дела, — Троекуров отмахнулся. — Коммерция. Знаете, как теперь туго с заказами. Всё больше казённые контракты уходят кому надо, а нам — объедки. Но ничего, прорвёмся. Софья Андреевна помогает советом. Она у нас дама опытная, в коммерции толк знает.

Софья Андреевна улыбнулась — ледяной улыбкой, которая не тронула глаз.

— Виктор Львович преувеличивает, — сказала она голосом, в котором не было ни тепла, ни даже вежливой фальши. — Я всего лишь вдова. Мои познания ограничены хозяйством.

— И всё же, — Бываев посмотрел ей прямо в глаза, — как мужчина, который потерял жену, Виктор Львович, вы не думаете о новом браке?