Владимир Кожедеев – Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2 (страница 2)

Она ушла в спальню, не попрощавшись. Бываев остался один.

В кабинете он достал папку № 117, перечитал в сотый раз. Векслер, убийство, перстень с монограммой «А.К.». Исчезнувшие улики. Мёртвый околоточный Степанов. Слишком много смертей вокруг одного дела.

Он закрыл папку, положил в сейф — тот самый, который Шереметев выделил ему для особо важных документов. Запер.

— Кандидов, — сказал он в пустоту. — Если ты здесь — я тебя найду. Даже если придётся перерыть весь Петербург.

За окном шумела Нева — ледоход, треск, грохот. Весна шла по городу, сметая снег, грязь, старые обиды. Но некоторые обиды, казалось, не смывались даже половодьем.

Бываев лёг спать, но долго ворочался. Ему снилась тень — высокая, плотная, в чёрном пальто. Она шла за ним по Мойке, но он не мог ни догнать её, ни убежать.

Утром он проснулся с одной мыслью: Кандидов не просто вернулся. Он вернулся за ним. И теперь предстояло решить: прятаться или нападать первым.

Выбор, как всегда, был за ним.

Глава 2.

Воскресенье выдалось на редкость ласковым — таким, каким Петербург балует своих жителей разве что два-три дня в году, когда всё вдруг складывается: и солнце светит не слепя, а грея, и ветер дует с юга, а не с Финского залива, и даже Нева, обычно мрачная и угрюмая, блестит, как новенький пятак. Бываев проспал до девяти — неслыханная роскошь для человека, привыкшего вставать затемно. Матрёна уже возилась на кухне, пахло блинами и топлёным маслом.

— Иван, вставай, — позвала она, приоткрыв дверь в спальню. — Блины стынут. И погода — благодать. Пойдём гулять.

— Куда? — сонно спросил он.

— Куда глаза глядят. На Мойку, например. Набережную давно не видели. Погода-то какая!

Бываев сел на кровати, потёр лицо. Вчерашняя тень — Кандидов или его двойник — не выходила из головы. Но Матрёна права: нельзя жить одной работой. Тем более в воскресенье.

— Ладно, — сказал он. — Зови Находкина с Чумаком. Вместе веселее.

Находкин пришёл ровно в одиннадцать — при параде, в новеньком сюртуке, с отутюженными брюками и блестящими, как зеркало, сапогами. Он теперь был старшим писарем, имел под началом трёх человек и жалованье двенадцать рублей в месяц — по тем временам очень прилично для холостого молодого человека. На щеках его цвели красные пятна, как всегда, когда он волновался, но волновался он сегодня не по службе.

— Здравствуйте, Иван Алексеевич! — выпалил он, переступая порог. — Здравствуйте, Матрёна Семёновна! А я сегодня, может быть, кое-кого встречу.

— Кого это? — спросила Матрёна, лукаво прищурившись.

— Да так... одну знакомую... — Находкин покраснел ещё гуще и уткнулся взглядом в пол. — Дочь булочника на Лиговке. Катенька. Мы с ней уже две недели... гуляем. По вечерам.

— Ого! — Бываев усмехнулся. — А нам не говорил?

— Боялся сглазить, — признался Находкин. — Она такая... необыкновенная. Рыжая, веснушчатая, смеётся громко, а когда злится — топает ногой. И пирожки печёт — пальчики оближешь.

— Жениться собрался? — спросила Матрёна.

— Рано пока, — застеснялся Находкин. — Но вообще... да. Со временем.

— Молодец, — сказал Бываев, хлопнув его по плечу. — Наш человек. Всё по-настоящему.

Чумак пришёл с опозданием — прихрамывая сильнее обычного, но бодрый, с тщательно расчёсанной бородой и чистой рубахе. Он служил теперь смотрителем городского стрельбища за Нарвской заставой и, несмотря на протез и старые раны, выглядел почти счастливым.

— Здорово, орлы! — прогудел он с порога. — Куда намылились?

— На Мойку, гулять, — ответил Бываев.

— Хорошее дело. А я своих молодцов учу стрелять. Из револьверов, из винтовок, даже из пулемёта одного — привезли недавно, для испытаний. Представляете, Бываев, пулемёт — это же сила! Сто выстрелов в минуту!

— И много твои молодцы научились? — спросила Матрёна, подавая гостям блины.

— А ты бы видела! В прошлую субботу один парень, семёновский, с пятидесяти шагов попал в копейку. В копейку, представляешь! Я сам в молодости так не умел.

— А сейчас? — поддел Бываев.

— А сейчас я сижу на скамейке и командую, — усмехнулся Чумак. — Ноге покой нужен. Но револьвер в случае чего выхвачу. Не сомневайся.

Вышли около полудня. Солнце стояло высоко, воздух был прозрачным и каким-то особенно чистым — не тем петербургским, с гарью и сыростью, а почти деревенским. По Мойке плыли последние льдины — мелкие, ноздреватые, похожие на огромные куски сахара. На набережной было людно: гуляли маменьки с колясками, студенты в форменных тужурках, парочки под ручку. Даже привычная петербургская угрюмость куда-то испарилась, уступив место весеннему оживлению.

Бываев шёл под руку с Матрёной — не потому, что этого требовал этикет, а потому, что ему хотелось касаться её, чувствовать тепло. Находкин семенил рядом, поминутно оглядываясь по сторонам — высматривал, не идёт ли его Катенька. Чумак ковылял сзади, опираясь на трость, но не отставал.

— Хорошо-то, как, — сказала Матрёна, глядя на реку. — Аж не верится, что есть на свете такая красота.

— Есть, — ответил Бываев. — Если уметь смотреть.

Они прошли мимо дома, где когда-то был трактир «Золотой якорь» — теперь там красовалась аптека с вывеской в виде зелёного креста и жирной надписью «Рецепты принимаются». Бываев невольно замедлил шаг. Тот самый куст сирени, за которым он прятался в памятную ночь, давно вырубили, но место осталось — пустое, залитое солнцем, почти безобидное.

— Ты чего задумался? — спросила Матрёна.

— Да так... вспомнил. Всё когда-то начинается, всё когда-то кончается.

— Кончилось бы уже, — вздохнула она. — Твои вечные началы.

Находкин вдруг остановился, встал на цыпочки, замер.

— Вон! Вон она! — зашептал он. — Катенька! С корзинкой!

Вдали, у Синего моста, действительно шла молодая девушка — невысокая, пухленькая, с рыжими кудряшками и ярким, как маков цвет, лицом. Увидев Находкина, она заулыбалась и помахала рукой.

— Иди, иди, — подтолкнул его Бываев. — Мы догоним.

Находкин, забыв о приличиях, побежал — вприпрыжку, как мальчишка. Чумак засмеялся ему вслед:

— Эх, молодость! Я в его годы тоже так бегал. Правда, за другой.

— А за кем? — спросила Матрёна.

— За женой, — просто ответил Чумак. — И догнал. Уже тридцать лет вместе.

Они пошли дальше, не спеша. У Синего моста толпа — небольшая, но плотная — собралась у самой воды. Слышались взволнованные голоса, женский плач, мужская брань. Бываев, привыкший к таким сценам, насторожился.

— Что там? — спросил он у пробегавшего мимо мальчишки.

— Утопленника выловили, барин, — ответил тот безо всякого испуга, даже с некоторым удовольствием. — Дяденька один. В воде весь день пролежал, разбух.

Бываев переглянулся с Чумаком. Тот кивнул — идите, я прикрою. Матрёна ухватила мужа за рукав:

— Иван, не лезь. Мы гулять пришли.

— Я только посмотрю, — сказал он, мягко освобождая руку. — Останься здесь.

Полицейские уже оцепили место. Тело лежало на набережной, прикрытое рогожей, но Бываев успел заметить, что это мужчина лет сорока, в дорогом, но разорванном пальто, с лицом, которое смерть сделала почти неузнаваемым. Рядом с телом, на отдельной тряпице, лежали вещи: бумажник (пустой), часы (золотые, с гравировкой) и записка — сложенный вчетверо листок промокшей бумаги.

Бываев протиснулся ближе, но тут же был остановлен рукой в белой перчатке.

— А ну, гражданин, назад! — рявкнул полицейский чин в мундире с капитанскими погонами. — Место происшествия. Не велено.

— Я из Казанской части, — Бываев показал удостоверение. — Помощник пристава Бываев.

Чин посмотрел на удостоверение, на Бываева, усмехнулся.

— А, Бываев? Тот самый, что с Кандидовым воевал? Знаем. Но здесь не ваша епархия, Бываев. Это территория Адмиралтейской части. У нас свои сыщики есть. Не извольте беспокоиться.

— Можно хотя бы посмотреть, что там за записка? — спросил Бываев.

— Нельзя, — отрезал чин. — Начальство придёт — посмотрит. А вы, Бываев, идите гуляйте. Не мешайте.

Бываев отошёл, кипя от бессилия. Чумак ждал его в стороне.

— Ну что?

— Ничего. Прогнали. Не наша территория.