Владимир Кожедеев – Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2 (страница 1)
Владимир Кожедеев
Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2
Глава 1.
Санкт-Петербург, апрель 189* года. Весенняя капель.
Нева вскрылась в ночь на Благовещенье — с грохотом, треском и таким могучим напором, что вода поднялась на полтора аршина выше обычного, затопив набережные и подвалы. Льдины плыли по реке, сталкиваясь, крошась, наползая одна на другую, и этот тяжёлый, доисторический шум стоял над городом день и ночь, напоминая о том, что Петербург стоит на воде, что вода здесь — главная сила, главный враг и главный судья.
Бываев шёл на службу ранним утром, наслаждаясь непривычным теплом. Весна в этом году пришла рано — ещё в марте начали таять сугробы, а к апрелю снег остался только в грязных кучах у дворницких будок. Небо было бледно-голубым, с редкими облаками, похожими на клочья ваты, и солнце — робкое, ещё не по-настоящему греющее — уже поднималось над Адмиралтейской иглой, разливая по городу жидкий золотистый свет.
Бываев шёл не спеша, вдыхая запахи оттепели — сырой земли, прелых листьев, лошадиного навоза, смешанного с талой водой. Последние полгода его жизнь текла ровно, как хорошо смазанный механизм. Служба в Казанской части шла своим чередом — мелкие кражи, пьяные драки, редкие поимки воров. Никто в него не стрелял, не подсылал убийц, не травил в газетах. Матрёна перестала кричать по ночам и даже начала улыбаться — по-настоящему, без надрыва. Казённая квартира на Мойке обжилась, пахла пирогами и сушёными травами, и по воскресеньям к ним приходили гости — Находкин, Чумак, иногда сам Шереметев, который в домашней обстановке терял свою официальную суровость и превращался в добродушного усатого балагура.
«Кажется, — думал Бываев, сворачивая на Екатерининский канал, — начинается та самая жизнь, о которой я мечтал три года. Тихая. Мирная. Человеческая».
Он даже заулыбался своим мыслям.
В участке, однако, его ждал сюрприз.
Шереметев сидел за столом не в своей обычной расслабленной позе — полулежа, с газетой и стаканом чая, — а прямо, как на приёме у генерал-губернатора. Лицо его было серым, глаза — красными, будто он не спал всю ночь.
— Бываев, — сказал он, не поздоровавшись, — дверь закройте. И сядьте.
Бываев закрыл дверь, сел на стул, и вдруг почувствовал тот самый холодок в спине, который знаком каждому, кто когда-либо ждал плохих новостей.
— Письмо из Франции, — Шереметев протянул ему лист бумаги — официальный бланк Министерства юстиции, с сургучными печатями и французскими штемпелями. — От их министра юстиции — нашему. А наш — мне. Коротко: Кандидов сбежал.
Бываев взял письмо, но читать не стал — и так всё понял.
— Как?
— При помощи неизвестных лиц, — Шереметев усмехнулся. — Как именно — французы не уточняют. То ли подкупил надзирателей, то ли его вытащили с воли. Знают одно: тюрьму он покинул три недели назад. И, по оперативным данным, уже в России.
— В России? — Бываев почувствовал, как кровь отливает от лица. — Он что, с ума сошёл? Его здесь ждёт каторга.
— Его здесь ждёт месть, — поправил Шереметев. — Он человек больной, Бываев. Больной на всю голову. Ему терять нечего. Жизнь он уже проиграл. Но он хочет забрать с собой тех, кто его посадил. Вас в первую очередь.
Бываев молчал. Перед глазами встало лицо Кандидова — белое, перекошенное яростью, каким он видел его в последний раз, в гостинице «Астория», когда диктофон записывал его признание. «Вы ещё пожалеете, Бываев», — сказал он тогда. И вот — пожалуйста.
— Что приказано делать? — спросил Бываев.
— А ничего, — развёл руками Шереметев. — Французская полиция ведёт своё расследование, наш МИД подключён, но толку? Кандидов уже здесь. Он не дурак. Он не будет сидеть на месте и ждать, пока его схватят. Он будет прятаться. И мстить.
— Мне приказано сидеть сложа руки?
— Вам приказано... — Шереметев помедлил, — ...приказано провести негласное расследование. Сами понимаете: официально ни я, ни вы ничего не знаем. Письма не было. Побега не было. Кандидов — мёртв для России. Но вы, Бываев, человек частный. И вы можете... интересоваться. Спрашивать. Копать.
Бываев усмехнулся.
— То есть если меня убьют — начальство скажет, что я действовал на свой страх и риск?
— Именно, — серьёзно кивнул Шереметев. — Не взыщите. Такова наша служба.
Бываев вышел из кабинета, спустился в архив — туда, где когда-то начинал свою новую жизнь. Калистратыч, старый архивариус, копался в подшивках, чихая от пыли.
— Иван Алексеевич? — удивился он. — Вы ж теперь не работаете внизу, вы ж важная птица. Зачем пожаловали?
— Дело вспомнить одно, Калистратыч. Трёхлетней давности. Убийство ростовщика Векслера на Лиговке.
Калистратыч покряхтел, почесал затылок.
— Векслер? Это который с перстнем? Помню, помню. Золотой такой, с монограммой. Красивая вещица была. Жаль, пропала.
— Пропала, — повторил Бываев. — А вы не помните, кто вёл обыск?
— А кто ж его вёл? — Калистратыч понизил голос. — Покойный теперь. Околоточный Степанов. Его потом убили при задержании бандитов. Говорят, не случайно убили.
— А куда дело дели? Бумаги?
— Бумаги — вот они, — Калистратыч указал на стеллаж. — Папка «Дело № 117, Векслер, убийство». Только там ничего нет. Пустая папка. Все улики исчезли вместе с перстнем.
Бываев взял папку, открыл. Внутри — несколько листов: протокол осмотра места происшествия, список изъятого (пустой), объяснительные записки соседей. И всё. Ни перстня, ни подозреваемых, ни зацепок. Дело, которое он вёл три года назад и которое вынужден был закрыть «за недоказанностью» после того, как ему приказали сверху «не копать слишком глубоко».
А копал он тогда глубоко. Потому что Векслер был не просто ростовщиком — он был конкурентом Грязнова. И убит он был, скорее всего, по заказу самого Кандидова. Золотой перстень с монограммой «А.К.» — Александр Кандидов — был той ниточкой, которая вела к пауку. Но ниточку оборвали.
Теперь, когда Кандидов сбежал из французской тюрьмы, это дело вдруг обретало новый смысл. Если Бываев найдёт доказательства, что Кандидов заказывал убийство Векслера, — это будет второй срок. И не французский, а российский. И уже без побегов.
— Спасибо, Калистратыч, — сказал Бываев, пряча папку. — Вы, как всегда, незаменимы.
— Стараемся, — усмехнулся старичок. — Вы только живой останьтесь, Иван Алексеевич. Больно много на вас покушаются.
Весь день Бываев провёл в раздумьях. Он перебирал в памяти старые дела, допрашивал свидетелей, которые ещё оставались в живых. Оказалось, что многие из тех, кто давал показания против Кандидова три года назад, уже умерли. Кто-то — от болезни, кто-то — несчастный случай, кто-то — вообще исчез без следа. Слишком много совпадений. Слишком удобно для Кандидова.
К вечеру Бываев устал, как собака. Голова гудела, глаза слипались. Он решил идти домой, отдохнуть, а завтра продолжить.
По Мойке он шёл знакомой дорогой — мимо того места, где когда-то стоял трактир «Золотой якорь». Теперь здесь был доходный дом с аптекой внизу. Фонари ещё не зажгли, но солнце уже село, и город погрузился в те лиловые, прозрачные сумерки, которые бывают только в Петербурге весной, когда небо ещё светлое, а земля уже тёмная.
Бываев шёл, смотрел под ноги — и вдруг почувствовал взгляд. Тот самый, от которого холодеет между лопаток. Не оборачиваясь, он знал: кто-то идёт за ним. Не близко, не далеко — на расстоянии двадцати шагов. И идёт уже давно.
Он свернул в переулок — спиной чувствуя, что преследователь свернул следом. Остановился у подворотни, вытащил револьвер — тот самый, казённый, который носил теперь с собой всегда, по привычке, не снимая даже дома. И резко обернулся.
В конце переулка, у фонарного столба, стояла фигура. Невысокая, плотная, в чёрном пальто и шляпе-котелке. Лица не разглядеть — слишком темно, слишком далеко. Но Бываев узнал бы этот силуэт из тысячи. Плечи. Походка. Та особенная, надменная прямая спина, которая бывает только у людей, привыкших смотреть на мир сверху вниз.
— Кандидов, — прошептал Бываев, не веря своим глазам.
Фигура сделала шаг вперёд — и растворилась в сумерках. Или нырнула в подворотню. Или просто померещилась.
Бываев бросился вперёд, к фонарному столбу. Никого. Пусто. Только свет фонаря дрожит на мокрой брусчатке, да где-то вдалеке играет шарманка.
— Померещилось, — сказал он себе. — Устал. Переутомился.
Но сердце колотилось где-то в горле, и рука, сжимавшая револьвер, дрожала.
Он постоял ещё минуту, огляделся и пошёл домой — уже не спеша, а почти бегом, поминутно оглядываясь.
Матрёна встретила его на пороге с подозрением — по лицу мужа она научилась читать тревогу.
— Что случилось, Иван? Ты белый, как стена.
— Ничего, — солгал он. — Устал. Дай чаю.
— Ты врёшь, — сказала она, подавая кружку. — Я вижу, когда ты врёшь. Что? Опять это дело? Опять Кандидов?
— С чего ты взяла?
— С того, что ты последние полгода спал спокойно. А сегодня — вон, руками трясёшь. Значит, опять он.
Бываев молчал. Что он мог сказать? Что видел тень? Что ему почудилось? Что враг, которого он посадил в тюрьму за тысячи вёрст, вернулся, чтобы убить его?
— Брось ты это, Иван, — Матрёна села рядом, положила руку ему на плечо. — Дай другим. Пусть они ищут. Ты своё сделал.
— Не могу, — сказал он. — Это моё дело. Моя война.
— Война, — горько повторила она. — Война у людей бывает на фронте. А у нас — на кухне. С твоей правдой, Иван.