Владимир Кожедеев – Анна и кочерга (страница 4)

— С ума сошли?! — крикнула она не испуганно, а зло. — Вы могли погибнуть!

— А вы — разбиться, — выдохнул Алексей, отпуская повод. Посмотрел на неё.

Это была Анна.

Он видел её прежде — мельком, в усадьбе Стрешнева, когда та выходила к крыльцу с книгой в руках. Но близко — никогда.

У неё оказалось лицо не правильное, но прекрасное. Высокий лоб, нос чуть с горбинкой, губы полные, но сжатые в постоянную злость или иронию. Глаза — серые, с искрами, как река зимой. И осанка — гвардейская, хотя она была не старше двадцати.

— Анна Аркадьевна, я полагаю? — спросил Алексей, вытирая грязь с рук.

Она спрыгнула с лошади, подняла шляпку, отряхнула.

— Для вас — Анна Стрешнева. Но если вы друг моего дяди, то можете убираться к чёрту.

— Я не друг. Я — должник, — усмехнулся Алексей. — Но не по своей воле.

Она прищурилась — так, будто что-то взвешивала.

— А, Воронов. Отрадное. Тот самый, который поднял мертвеца с мельницы.

— Скелета, — поправил Алексей.

— Тем хуже для вас. — Она вдруг улыбнулась — остро, не побарышничай. — Мой дядя говорит, вы самодур и фантазёр. Значит, мы, возможно, поладим.

И она, не прощаясь, вскочила в седло и ускакала, оставив Алексея стоять в луже с разинутым ртом.

(Интересный факт: амазонки — женские костюмы для верховой езды — появились в России именно в 1840-е. Девушка в амазонке считалась «синим чулком», эмансипе, но Анне было всё равно. Она ездила как мужчина — «по-кавалерийски».)

Через три дня Алексей, объезжая поля на рассвете, свернул к «Высокому» — не к дому, а к дальней роще, где был общий колодец, про который забыли оба имения. И там, в четыре утра, он увидел её снова.

Анна стояла у сруба с ведром, в простом платье без кринолина, в платке — совсем не похожая на вчерашнюю наездницу. Она умывалась колодезной водой.

— Следите за мной? — спросила, не оборачиваясь.

— Нет. Искал брод. Тут у вас река поворачивает.

— Врёте. — Она повернулась, вытерла лицо подолом. — Вы ищете правду. Как и я.

— Какую правду?

— О том, почему умер мой отец.

И она рассказала.

Отец Анны, Николай Петрович Стрешнев, был братом жены Аркадия Петровича, то есть дядя пришёлся ей родственником по линии жены, а не по крови. В 1842 году Николай Петрович, помещик средней руки, владелец села Введенское, разорился. То ли карты, то ли неурожай. Он приехал к сестре (матери Анны — Елизавете Григорьевне) и к её мужу, Аркадию Петровичу, просить помощи.

— Дядя дал денег, — сказала Анна. — Но с условием: отец перепишет на него Введенское, а сам останется при нём «управляющим». Через полгода отец умер. Официально — от удара. Неофициально… я слышала разговор на кухне: дядя велел не вызывать доктора три дня. Три дня лихорадки без помощи.

— А мать?

— Мать — тень. Она боится Аркадия. Он держит её на ладанниковых каплях. А меня — как приживалку. Я должна играть на фортепиано для гостей, разливать чай и молчать. Если я выйду замуж без его согласия — он отберёт мою долю наследства. Всё, что осталось от отца.

— Так не женитесь, — сказал Алексей, не думая.

— А если я уже хочу? — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но не могу сказать кому.

(Любопытный факт: по законам Российской империи, вдова и дочери имели право на 1/7 часть наследства, если не было завещания. Аркадий Петрович, забрав Введенское, оставил Анне формально 200 душ в другой деревне — но управлял ими сам, так что она не видела ни копейки.)

Анна пришла на следующую встречу (у часовни на границе имений) и принесла книгу в кожаном переплёте с замком.

— Это дневник отца. Я нашла его в тайнике за камином. Там — всё. Каждый разговор со Стрешневым, каждый вексель, каждое имя подкупленного судьи.

— Зачем вы мне это показываете?

— Потому что вы единственный, кто не боится дяди. — У неё задрожали губы. — И потому что я… я хочу, чтобы вы победили. Даже если это лишит меня крыши над головой.

Алексей взял дневник. На первой странице было написано: «Я, Николай Петрович, оставляю сие свидетельство для дочери моей Анны. Если со мной что случится, знай: это сделал Аркадий».

— Боже мой, — выдохнул Алексей.

— Не богохульствуйте. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Мне нужно идти. Увидят — дядя запрёт меня в комнате.

— Анна… — Он не удержал. — А спасибо?

— Не благодарите. Отдайте долг — и всё.

Через две недели Алексей заболел. Простудился на мельнице — ноги в воде, ветер с реки. Свалился с жаром, бредил. Ефим позвал доктора Франца Христиановича Бильдерлинга, молодого врача из уезда, немца в третьем поколении, который славился тем, что лечил бедных бесплатно.

Доктор был красив. Высок, рус, с голубыми глазами, в белоснежном халате, с бородкой à la Alexander von Humboldt. Говорил с лёгким акцентом, знал французскую литературу, играл на скрипке.

И Анна — тайно — симпатизировала ему.

Алексей заметил это, когда доктор пришёл на третий раз. Анна сидела у постели Алексея (сбежала из «Высокого» под видом прогулки) и рассеянно теребила кружево платка. Когда вошёл Бильдерлинг, она порозовела.

— Как пульс, Анна Аркадьевна? — спросил доктор, беря Алексея за руку.

— Учащённый, — ответила она, глядя на доктора, а не на больного.

Алексей стиснул зубы. Температура подскочила — на этот раз от гнева.

Вечером, когда все ушли, он попросил остаться Анну и выпалил:

— Вы кокетничаете с этим немцем?

— С каким немцем? — опешила она.

— С Бильдерлингом. Я видел, как вы на него смотрели.

Она рассмеялась — горько, надтреснуто.

— Вы — идиот, Алексей Петрович. Он — мой единственный друг в этом уезде. Он знает, что я храню дневник отца. Он помогал мне расшифровывать записи о лекарствах — дядя травил кого-то мышьяком. И если вы не способны отличить благодарность от влюблённости, то…

Она заплакала. Не громко — молча, отвернувшись к стене.

Алексей почувствовал себя последней сволочью.

— Простите, — сказал он. — Я не… я просто.

— Вы просто ревнивый осёл, — всхлипнула она. — Как все мужчины.

Она ушла, хлопнув дверью. Три дня не приходила.

На четвёртый день Алексей написал ей записку (через Ефима): «Я добуду правду. А вы не бойтесь. И если вам нужен Бильдерлинг — возьмите его. Мне важна победа, не сердце».

Но ответа не было.

Потому что письмо перехватил Стрешнев.

— Дорогая племянница, — сказал он, входя в её комнату без стука (всегда так делал). — Чьи это любезности? А, Воронов. Тот самый должник.

Он разорвал письмо в клочья, а ей велел:

— Сидеть в доме. Неделю. Без фортепиано, без книг, без прогулок. И если я ещё раз узнаю, что вы виделись с этим выскочкой… — Он наклонился к её уху. — Вы знаете тайну вашего рождения.

Она побледнела.

Тайна: Анна была не племянницей Стрешнева, а незаконной дочерью графа Бориса Васильевича Шереметева-младшего, знаменитого богача и бонвивана. Её мать, Елизавета Григорьевна, состояла при графине Шереметевой в качестве компаньонки — и впала в грех. Когда граф узнал о беременности, он сослал Лизу в деревню, выдал её замуж за Николая Стрешнева (брата своей жены) — и откупился деньгами. Анну записали как «дочь Николая и Елизаветы», но в метриках, которые хранились у Аркадия Петровича, стояла пометка «незаконнорождённая».