Владимир Кожедеев – Анна и кочерга (страница 5)

Если бы тайна вскрылась, Анна лишилась бы всех прав на наследство, даже на те 200 душ, и была бы вышвырнута на улицу.

Стрешнев использовал это как кнут и пряник: «будешь послушна — молчу; пикнешь — пошлю бумаги самому графу».

Алексей не мог оставить Анну взаперти. Он знал: Стрешнев способен держать её неделями, а потом — выдать замуж за старого, жестокого человека (например, за князя Волынского, которому было за шестьдесят, и который любил «супружеские игры с ремнём»).

План родился сам собой. Тайный ход из дома деда — но куда он выводил? Алексей помнил: в детстве он проходил подземельем полтора часа и упёрся в решётку. Но тогда он повернул обратно. А если пойти дальше?

Он взял фонарь, верёвку и два конверта с документами Смородина — на случай, если придётся подкупать стражу.

Четыре часа под землёй. Крысы, плесень, вода по щиколотку. Один раз на него упала сорвавшаяся с потолка кирпичная пыль — и он чуть не задохнулся. Но в конце — деревянная дверь, обитая железом. Замок висел старый, петли заржавели. Алексей ударил ногой три раза — дверь поддалась.

Он оказался в погребе усадьбы «Высокое». Рядом — лестница на кухню.

— Анна, — прошептал он, поднимаясь в темноте.

Она спала в кресле, голову положив на сложенные руки. Заметила его, но не вскрикнула — только зажала себе рот ладонью.

— Вы… вы сумасшедший.

— Давно, — согласился Алексей. — Идите за мной. Быстро.

Она взяла дневник отца, платок, сапоги на тонкой подошве — и они исчезли в подземном ходе. Через час она уже сидела в Отрадном, пила горячий чай с мятой и дрожала.

— Теперь дядя убьёт нас обоих, — сказала она.

— Нет, — ответил Алексей. — Теперь мы его убьём. Морально. А потом — юридически. У меня есть план.

— Какой?

— Самый опасный. — Он взял её за руку. — Но с вами — я справлюсь.

Она не отняла руки.

Глава 3. Узел, который связывает.

Всю неделю после побега Анны Алексей просидел в кабинете, разбирая бумаги. Дневник Николая Петровича Стрешнева (отца Анны) оказался сокровищем — и бомбой одновременно. Там были не только записи о махинациях с векселями, но и прямые указания на казначейские злоупотребления Аркадия Петровича.

Алексей выписал на отдельный лист самое страшное.

«12 марта 1843 года. Аркадий похвастался за ужином: он договорился с уездным казначеем Клюевым. Те берут из казны деньги на строительство дорог, а в отчёт пишут „убыль от наводнения“. Тысяч тридцать в год. Доля Клюева — треть. Моя — за молчание — сто рублей в месяц. Я не взял. Аркадий разозлился.»

«1 августа 1844 года. Клюев уволен за пьянство. На его место пришёл Некрасов, молодой, честный. Аркадий говорит: „Некрасова надо приручить. Если не возьмёт деньгами — возьмёт женщиной“. Спрашивает у меня, нет ли на примете крепостной актрисы.»

«23 ноября 1845 года. Сегодня Аркадий проговорился: у него в сейфе хранятся „трофейные“ векселя на полмиллиона. Это казённые деньги, которые он прокрутил через подставные подряды. Если бы Ревизионная комиссия узнала… Но комиссия в кармане.»

Алексей отложил дневник. Пальцы дрожали. Полмиллиона рублей — это состояние, с которым можно купить полгубернии. И Стрешнев не просто воровал — он создал преступную сеть, куда входили чиновники, судьи, даже один жандармский полковник (фамилия была зачёркнута, но Анна говорила, что это Бердяев, родственник самого Бенкендорфа).

— Ефим, — позвал Алексей. — Ты знаешь, где уездный казначей Некрасов сейчас?

— А кто ж его знает, барин. Говорят, его перевели в Кострому. После того, как он подсчёты не сошлись.

— Подсчёты не сошлись… — Алексей усмехнулся. — Значит, Стрешнев его всё-таки убрал. Не убил, но вышвырнул.

(Историческая справка: в 1840-е годы казначейские злоупотребления в провинции были нормой. Ревизии проводились раз в три-пять лет, и если чиновник делился с ревизором — его не трогали. Только самые наглые воры попадали под суд. Стрешнев был умнее: он крал, но не жадничал, и ревизоры закрывали глаза.)

Алексей мог бы отправить копии дневника губернатору. Но тогда:

— Анна осталась бы без наследства (дневник — улика против её дяди, но и напоминание о её незаконнорождённости),

— Следствие тянулось бы годами,

— И главное — Стрешнев, припертый к стене, мог уничтожить все улики и сбежать за границу (у него был австрийский паспорт на имя «фон Гофман», это Анна случайно видела).

Алексей придумал другое. Шантаж наоборот — не «я тебя уничтожу», а «я тебя отпущу, если ты вернёшь мне невесту».

Он изложил план Анне. Та слушала, кусая губу.

— Вы предлагаете моему дяде сделку? Он — гидра. Отрубишь голову — вырастут две.

— Я предлагаю ему позор, — ответил Алексей. — Если он согласится на брак и вернёт хотя бы часть украденного — молчу. Если нет — завтра же губернатору уходит заказное письмо.

— А он не убьёт нас раньше, чем письмо уйдёт?

— У него сегодня званый ужин. Восемь гостей из Петербурга. Он не рискнёт.

— Вы безумец.

— Ваш безумец, — поправил Алексей.

Она впервые за долгое время улыбнулась настоящей улыбкой — не колкой, не защитной, а тёплой, как печка в зимнюю стужу.

На следующий день Алексей поехал в «Высокое». Один. Без оружия — только папка с бумагами.

Стрешнев принял его в оранжерее. Там было душно, пахло лимонами и землёй. Стеклянная крыша пропускала мутный ноябрьский свет. Аркадий Петрович сидел в плетёном кресле, курил сигару, на столике перед ним стоял кофе и коньяк.

— А, Воронов, — сказал он не поднимаясь. — Жених? Или убийца?

— И то, и другое, — Алексей положил папку на стол. — Сначала прочтите. Потом поговорим.

Стрешнев читал. Сначала небрежно, потом впился глазами. Лицо его менялось: с розового на белое, с белого на серое. Он дочитал последнюю страницу, закрыл папку, положил дрожащую руку на стол.

— Это… откуда у вас?

— Дневник вашего шурина, Николая Петровича. Анна дала. — Алексей сел напротив. — У меня три копии. Одна у друга в Петербурге, другая у нотариуса, третья — в надёжном месте. Если со мной что-то случится — копии уйдут к губернатору, министру финансов и в «Северную пчелу».

— Вы блефуете.

— Проверьте.

Стрешнев помолчал. Взял кофе, но пить не стал — только поставил чашку на блюдце, и та звякнула.

— Чего вы хотите?

— Свободы Анны. Брак со мной. Без вашего согласия венчание не разрешат — вы её опекун.

— Опекун, — повторил Стрешнев с горечью. — Да я её ненавижу. Она — напоминание о том, что мой брат был слабаком.

— И всё же. Даёте согласие?

— А если нет?

— Тогда завтра же вы — герой скандальной хроники. «Надворный советник Стрешнев уличен в казнокрадстве». Вы знаете, что бывает с такими? Лишение чинов, ссылка в Сибирь, конфискация имущества.

Стрешнев усмехнулся — сухо, как треск полена.

— Вы наивны, Воронов. У меня покровители в Петербурге. Тот же граф Орлов. Меня не тронут.

— А газеты? — спросил Алексей. — А слухи? Ваша репутация в дворянском собрании? Вы знаете, что ваши соседи уже шепчутся? А после статьи — заговорят в голос. И ваши покровители отвернутся. От дурной славы спасаются, как от чумы.

Стрешнев встал, подошёл к стеклянной стене, упёрся лбом в холодное стекло.

— Хитрый вы, — сказал он тихо. — Как дед. Тот тоже умел нажимать на больное.

— Учился, — ответил Алексей.

Долгая пауза. В оранжерее зажужжала муха — ноябрьская, полусонная.

— Хорошо, — сказал Стрешнев, не оборачиваясь. — Брак разрешаю. Но. — Он резко повернулся. — Вы подпишете обязательство: никогда не обнародовать эти бумаги. Ни при моей жизни, ни после моей смерти. И вернёте мне дневник.