Владимир Кожедеев – Анна и кочерга (страница 3)
Дед передал по наследству не только имение, но и систему шпионских уловок:
— Тайный шифр (по суворовскому «Солдатскому лексикону»),
— Список доверенных людей среди крестьян (который отец потерял, но Алексей помнил двоих — Ефима-кучера и слепого псаломщика отца Пафнутия),
— И главное — привычку проверять всё самому.
Стрешнев, которого дед при жизни называл «гадюкой в чужих эполетах», боялся Петра Ивановича как огня. Но когда старика не стало, сразу начал подтачивать Отрадное — сначала через отца-неудачника, потом через Мюллера.
Алексей поднял глаза на портрет деда в кабинете. Тот был написан в 1826 году художником Тропининым (да, тем самым, что писал Пушкина, только заказ был маленький, скромный). Дед — в отставном сюртуке, с орденами, но без парика. Смотрит прямо в душу. И губы чуть кривятся — будто знает, что задумал Стрешнев, и смеётся над ним.
— Я не подведу, дедушка, — сказал Алексей вслух и сжал край письма Бенкендорфа. — Найду правду. И верну Отрадное.
Он встал, взял саблю из тайника, провёл пальцем по лезвию — острый, чёрт возьми, через сорок лет! — и вышел из кабинета. Не дожидаясь утра, пошёл к часовне. Той самой, где прятался подземный ход. Где, по записке «Тени», лежало что-то, что «погубит хищника».
Ветер качал голые берёзы. Где-то внизу, под землёй, ждала тайна. И Алексей знал: дед одобрил бы.
Глава 2. Хозяйство, хитрость и первая рана сердца.
Алексей проснулся затемно — привычка, оставшаяся от полка. В окна бил серый октябрьский свет, на стеклах — морозные узоры вперемешку с каплями вчерашнего дождя. Он лежал на жесткой кровати в спальне родителей (свою, детскую, Мюллер давно превратил в кладовую для солений) и прокручивал в голове план.
За три дня он понял две вещи:
Мюллер ворует нагло и тупо — счета не сходятся на триста рублей серебром в месяц.
Стрешнев действует умнее — через векселя, подставных лиц и уездную канцелярию.
— Ефим! — крикнул Алексей.
Старый кучер вошел, поскрипывая сапогами. Он уже успел сходить на конюшню, почистить сбрую и переругаться с немецкими работниками.
— Слушай сюда, — Алексей набросал на клочке бумаги список. — Первое: сгоняй в уезд, найди писаря Земскую избу. Фамилия — Смородин. Говорят, у него на Стрешнева есть злость.
— Смородин, — Ефим почесал затылок. — Это который красный, как рак, и ходит с клюкой?
— Он самый. Два года назад Стрешнев отнял у его зятя мельницу.
— Было дело. Тот мужик потом повесился.
— Вот и рычаг. — Алексей придвинул к Ефиму холщовый мешочек. — Там пятнадцать рублей серебром. Скажи: это задаток. Если даст бумаги на Стрешнева — получит столько же.
Ефим взвесил мешочек на ладони, свистнул. За такие деньги можно было купить корову или нанять работника на полгода.
— Барин, а не боитесь? Смородин — человек нервный, может и Стрешневу продать.
— Не продаст. Он вдов, детей нет, зятя помнит. Такие, как он, мстят до гроба. Поезжай.
(Интересный факт: уездные писаря в 1840-е годы были главными носителями компромата. Они вели все «крепостные книги» — записи о купчих, закладных, завещаниях. Взятка писарю стоила в 10 раз дешевле адвоката, а результат был надежнее.)
Через два дня Алексей собрал сход. Крестьяне — мужики в лаптях, ободранных тулупах, с лицами, которые видели и голод 1833 года, и холеру 1840-го — стояли перед барским крыльцом, мяли в руках шапки. Бабы держались сзади, в платках, но любопытные.
Алексей вышел в сюртуке, но без галстука — чтобы не пугать. Рядом — Ефим и бывший полковой писарь Гаврила, которого Алексей пригласил из Петербурга за пять рублей в месяц (парень был пьяница, но грамотей).
— Мужики, — начал Алексей. — Знаю, вам тяжело. Мюллер драл три шкуры. Теперь будет по-другому.
Из-за спин раздался хриплый голос:
— Как по-другому? Оброк уменьшишь?
Алексей узнал Кузьму Плотникова — мужика с медвежьей силой и языком как бритва. Тот был старостой при отце, но Мюллер его снял.
— Оброк не уменьшу, — сказал Алексей. — Но сделаю так, что у вас будет больше хлеба. Слушайте.
И он начал объяснять четырехпольный севооборот. Вместо старой русской трешки («пар—озимь—яровое») он предлагал: пар, озимь, яровое, пары для трав (клевер, люцерна). Мужики молчали. Потом Кузьма, подумав, сплюнул:
— Барин, это по-немецки? Эдак мы без хлеба останемся.
— Это по-научному, — ответил Алексей. — В Англии так уже двадцать лет сеют. Урожайность выше вдвое.
— Так мы не в Англии.
— А вы попробуйте. На одном поле. Моим риском. Если хуже будет — снесу я вам этот севооборот. Если лучше — поделим прибыль.
Алексей знал: крестьяне не верят словам. Они верят фактам. Поэтому он заранее договорился с тремя дворами (вдовы Марфы, бобыля Ивана и молодого Петра) — они согласились на эксперимент за плату вперёд. Остальные смотрели с недоверием, но без бунта.
(Историческая справка: первый в России четырехпольный севооборот был введён в имениях графа Шереметева в 1840-х, но крестьяне сопротивлялись десятилетиями. Воронов шёл на риск, но он был оправдан: через год его поля дали урожай на треть выше соседских.)
Самым сложным было восстановление мельницы. Старая, дедова постройки, стояла на речке Смородинке — два колёса, амбар с закромами. Мюллер продал мельничные камни Стрешневу (тот поставил их на своей, новой мельнице), а деревянные шестерни пустил на дрова.
Алексей поехал к Смородину (писарю) не только за бумагами — тот, как местный старожил, помнил, где лежат запасные камни. Смородин, красный, рябой, с клюкой в руке, встретил его в избе, пахнущей капустой и керосином.
— Воронов? — прищурился. — Похож на деда. Тот тоже прямым ходом шёл.
— Мне нужны камни, Антип Кузьмич. И люди, кто поставит.
Смородин помолчал. Потом достал из-под половицы тетрадь в клеёнчатой обложке и положил перед Алексеем.
— Камни тебе укажу. Только глянь сперва. Это на Стрешнева. Пять лет копил.
Алексей открыл тетрадь. Там были даты, цифры, имена. «15 июня 1843: купил лесопильню у вдовы Харитоновой за 200 руб., а записал за 500. Разница ушла судье Львову». «7 марта 1845: сплавил по реке краденый лес, меченая бирка — моя запись».
Это что, его лес? — спросил Алексей.
— Его. Лесничий заметил, хотел донести, — Смородин повернул клюку, — через неделю лесничего нашли в Оке. Утопленник.
— А вы не боитесь?
Старый писарь усмехнулся беззубым ртом:
— А чего мне бояться? Моя изба на болоте, дороги нет. Стрешнев меня не найдёт. А вы, барин, держите. Может, пригодится.
Алексей взял тетрадь. И дал Смородину двадцать рублей — все, что оставалось от материнского наследства.
(Любопытная деталь: «утопленники» в Смоленской губернии 1840-х были обычным делом. Река Ока считалась «нечистой» — по ней сплавляли плоты и находили тела раз в месяц. Жандармы не любили соваться — «самоубийства, чего уж там».)
Восстанавливая мельницу, Алексей вспомнил детство. Дед показывал ему подземный лаз от часовни не только к дому, но и к мельнице — старый инженерный ход, который прорыли для того, чтобы в случае осады (французы в 1812 году доходили до Калуги) можно было вывезти зерно. Лаз был завален, но Алексей послал двух крестьян — они через неделю откопали вход.
Внутри оказался скелет. Человеческий. С пробитым черепом — пуля калибра 16 линий (солдатское ружьё). На скелете остатки мундира — русский пехотинец 1812 года.
— Десатир, — сказал Ефим, перекрестившись. — Бежал, поди, от Наполеона, а тут… свои поймали.
Алексей велел похоронить останки по-христиански, а лаз велел расчистить. Теперь у него был секретный путь к реке — и возможность, если придётся, бежать или переправлять товар.
(Историческая справка: в 1812 году, во время отступления Наполеона, тысячи русских солдат дезертировали, скрывались в лесах и подземельях. Их находили ещё через полвека.)
Вторая неделя ноября. Успенская ярмарка в селе Богородицком (пять вёрст от Отрадного) была главным событием года. Съезжались купцы из Калуги, Тулы, даже из Москвы. Торговали скотом, шерстью, самоварами, баранками, ситцем. Цыгане воровали лошадей, монахи продавали мощи, шарманщики играли «Соловья» Алябьева.
Алексей поехал на ярмарку с двумя целями: купить плуг (железный, английский — мечта) и присмотреть лошадей. Ефим тащил за ним охапку денег — триста рублей, занятых у старухи-соседки под грабительский процент (11%, но выбора не было).
Они шли по главному ряду, как вдруг — крик, женский визг, топот копыт, треск.
Из-за поворота, сбивая прилавки, вылетела **гнедая кобыла** без седока. В седле — девушка в амазонке (тёмно-зелёной, с медными пуговицами), лицо белое, глаза распахнутые, волосы выбились из-под шляпки. Она тянула поводья, но лошадь не слушалась — явно понесла.
— Дорогу! — заорал Алексей, оттолкнул Ефима и прыгнул под копыта.
Он схватил повод у самой удилы, повис на нём всем весом. Сапоги заскользили по грязи, его протащило метра три, но лошадь замедлилась, захрапела, встала на дыбы — и замерла.
Девушка удержалась в седле. Только шляпка упала в лужу.