Владимир Кожедеев – Анна и кочерга (страница 2)
На следующий день после приезда Алексей решил нанести визит соседу. Не с поклоном — с разведкой.
Имение Стрешнева, «Высокое», стояло в пяти верстах. Это была настоящая крепость: новый кирпичный дом с башенками, оранжерея с ананасами, конный завод орловских рысаков и — страшно сказать — собственный телеграфный аппарат, соединенный с уездом (редкость в 1847 году, такие были только у губернаторов).
Аркадий Петрович Стрешнев встретил в гостиной, обитой малиновым штофом. Ему было лет пятьдесят, но выглядел на сорок — плотный, гладко выбритый, с маленькими цепкими глазами цвета волжской воды. Пахло от него дорогим табаком, чего-то гаванским, и чуть — серой. Одет в сюртук прусского покроя, на мизинце перстень с изумрудом (по слухам, подарок от самого Бенкендорфа).
— Ах, Алексей Петрович, — раскинул он руки для объятий. — Молодость, молодость! Ваш батюшка был умнейшим мужчиной. Жаль, издержался в карты.
— Отец не играл в карты, — сухо ответил Алексей.
— Ах, ну да, ну да. Векселя, займы, вы же понимаете — такое дело. Кстати, о деле. — Стрешнев щелкнул пальцами, лакей принес поднос с бумагами. — Ваш долг, с учетом процентов, составляет на сегодня…
Он назвал сумму. Алексей внутренне похолодел. Это была цена имения, умноженная на три. Стрешнев явно не хотел денег — он хотел Отрадное.
— Я найду средства, — сказал Алексей.
— О, я уверен. — Стрешнев улыбнулся, но глаза остались холодными. — Только не очень долго, хорошо? Знаете, в нашей губернии такие земли, как ваши… быстро переходят в хорошие руки.
И он многозначительно постучал костяшками по столу. Медный звон — под столешницей, понял Алексей, что-то спрятано. Сейф? Или оружие?
Ночью Алексей не спал. Он сидел в кабинете отца, где пахло засохшими листьями и сургучом. Рояль пылился в углу — мать играла Шопена, пока у нее не отнялись руки (паралич после третьих родов). Портрет отца — тот самый, где он в мундире 1812 года (хотя отцу тогда было десять лет, художник льстил) — смотрел с упреком.
Он развернул вексель. Бумага плотная, гербовая, с печатью уездного суда. Дата — 6 августа 1846 года. Подпись отца — твердая, без дрожи. Но Алексей знал: отец писал иначе — с завитушками, как в молодости. Эту подпись будто скопировали. Или ему подсунули бумагу уже больным, в горячке. Отец умер 15 августа. Всего девять дней между подписанием и смертью.
Он взял лупу, которую дед привез из Италии. Подпись. Буква «В» — слишком ровная, не отцовская. И буква «о» — у отца она была раскрытой, как чаша. Здесь — закрытая.
— Подделка, — прошептал Алексей в темноту. — Чистейшая подделка.
Но как доказать? Где взять эксперта? Стрешнев дружит с исправником, судьей, почтмейстером. Алексей один.
Он зажег свечу, подошел к книжному шкафу, отодвинул том «Истории государства Российского» Карамзина. За ним — пустота. Пальцы нашли шершавый камень. Тайный ход. Тот самый, с детства.
В щель под дверью просунулась записка. Алексей поднял, развернул. Почерк — мелкий, бисерный, женский. Пахло фиалками.
«Не верьте немцу. Ищите в часовне. Спрятано то, что погубит хищника. Я знаю, кто вы. Вы не знаете меня. Но скоро увидимся. — Тень»
Алексей вышел в коридор — пусто. Только тень метнулась за угол, и полы юбки, черные, почти траурные. Горничная? Или сама…
Той же ночью, после ухода таинственной «Тени», Алексей не мог заснуть. Он сидел в кресле отца, перелистывал полуистлевший семейный альбом и наткнулся на дагерротип 1825 года. На медной пластине, покрытой слоем серебра, застыл сухой, как корень старой сосны, старик в глухом сюртуке с Георгиевским крестом на шее. Петр Иванович Воронов, дед.
В 1794 году (ещё при Екатерине) молодой унтер-офицер Петр Воронов, сын обедневшего рязанского дворянина, состоял в Итальянском походе Суворова. Граф Александр Васильевич, который ночевал в стогу сена и гнал солдат по сорок вёрст в сутки, заметил Воронова в деле при Нови. Там русские разбили французов, а Петр лично зарубил трёх гренадеров, прикрывая отступление батареи.
Суворов, который любил говорить: «Пуля — дура, штык — молодец», — велел позвать молодца. Воронов предстал перед полководцем: лицо в копоти, мундир разорван, левая бровь рассечена, но стоит навытяжку, как струна.
— Откуда, — спрашивает Суворов, — храбрость?
— От отца, ваше высокопревосходительство, — отвечает Воронов. — А отец от деда, а дед — от Бога.
Суворов хмыкнул — он не любил длинных речей — и снял с себя серебряный крест «За взятие Измаила» (при том, что Измаил брали ещё в 1790-м). «Носи, — сказал. — И помни: честь не в мундире, а в позвонках».
И подарил ему золотую табакерку с собственным профилем и надписью: «Петру Воронову — за твёрдость духа. Граф Суворов-Рымникский».
(Любопытный факт: Суворов действительно раздаривал солдатам свои ордена и табакерки, которых за свою жизнь изготовил более сотни. Он считал, что награда должна лежать не в шкатулке, а на груди у того, кто её заслужил.)
В 1801 году, уже при Александре I, Петр Иванович вышел в отставку поручиком. Рана в левое плечо (от штыковой атаки под Цюрихом) гноилась, правая рука почти не двигалась. Суворов к тому времени умер, но память о нём была жива. Император, лично знавший Воронова по смотру в Гатчине, пожаловал ему землю в Смоленской губернии — «для укрепления границ и заселения пустошей».
— Бери, Воронов, — сказал государь. — Но с условием: построишь усадьбу с обороной. Мало ли француз опять полезет.
Так на пустырях, где до этого росли одни берёзы да волки выли, появилось Отрадное. Название дал сам Воронов: «Вся жизнь после суворовской сечи — отрада».
Петр Иванович строил по-военному. Дом — из красного кирпича (собственного обжига), стены толщиной в аршин. Окна узкие — бойницы, но с южной стороны расширены, чтобы солнце грело. Подвал — как бункер: там хранились запасы солёной рыбы, крупы и порох (на случай бунта). И — главное — подземный ход к часовне, о котором Алексей знал с детства.
Но дед не был грубым рубакой. Он выписал из Петербурга книги, завёл крестьянскую школу (три класса: чтение, письмо и «Закон Божий»), а по воскресеньям сам читал вслух Суворовские «Науку побеждать». Крестьяне его боялись, но уважали: он не повышал оброк, около себя курить не позволял (терпеть не мог табачного дыма), а баб своих защищал от помещичьих посягательств.
Пётр Иванович был невысок, коренаст, с руками-клещами (несмотря на раненое плечо, зажимал подкову, пока красной не становилась). Лицо — в морщинах, как старая карта, глаза — серые, суворовские — пронзительные, с хитринкой. Говорил коротко, рублеными фразами. Любил вставать в четыре утра, обливаться ледяной водой и есть на завтрак гречневую кашу с луком — солдатскую.
Женился поздно, в сорок один год, на Марье Григорьевне Танеевой, двадцатилетней барышне из соседнего уезда. Она была тонкая, бледная, с усиками на верхней губе, играла на клавесине и терпеть не могла военные истории. Соседи шептались: «Суворовский птенец взял себе кисейную барышню — пропадёт». Но брак оказался счастливым. Марья Григорьевна научила мужа носить чистые рубашки, есть вилкой и не ругаться матом при дамах. А он подарил ей тот самый фарфоровый сервиз с золотыми дубами (позднее Мюллер не постеснялся из него пить — и за это Алексей никогда не простит немца).
Она умерла в 1828 году от чахотки, завещав мужу: «Береги Алешеньку». Петр Иванович пережил её всего на четыре года, но до последнего ходил на её могилу в часовню — тем самым подземным ходом, который сам и прорубил.
Алексей был подростком, когда дед рассказал ему три главных урока, которые потом станут законом.
Урок первый: про долги.
— Никогда, — Петр Иванович тыкал узловатым пальцем в грудь внука, — не подписывай бумаг, которые не понимаешь. Меня Суворов учил: «Доверяй, но проверяй». У тебя отца нет (Василий Петрович тогда был жив, но дед уже знал, что сын — мот). Ты — старший в роду.
Урок второй: про женщин.
— Барышни — они как огнестрельное оружие. — Дед хитро щурился. — Прекрасны, когда лежат на бархате. Но в руках дуры — убивают своего же. Выбирай ту, с кем в разведку пойдёшь, а не ту, с кем на бал поедешь.
Урок третий: про врагов.
Дед привёл его в подземный ход, зажёг свечу, поставил на ржавую решётку и сказал:
— Враг, которого ты видишь, — дурак. Потому что прятаться не умеет. Бойся того, кто дружит с тобой в лицо, а за спиной считает твои вдохи. В нашем роду был такой — двоюродный брат твоей бабки. Я высек его плетьми и прогнал. Он потом донёс на меня в Третье отделение. Спасибо Бенкендорфу — разобрался. Но осадочек остался.
(Историческая справка: Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов, действительно получал доносы на отставных военных. Но к Воронову относился с уважением — как к суворовскому ветерану.)
Петр Иванович скончался в 1832 году, сидя в том самом кресле, где теперь сидел Алексей. Просто закрыл газету (читал «Северную пчелу»), положил трубку (рододендрон, без табака) и сказал: «Ну вот и всё, Марьюшка, иду».
Тело его везли на кладбище всей губернией. Говорят, старые солдаты, пережившие Измаил и Прагу, становились на колени и целовали гроб. Георгиевский крест, который подарил Суворов, дед завещал Алексею, но не тогда, когда он подрастёт, а «когда докажет, что достоин».
Алексей до сих пор не взял. Крест лежал в тайнике под дубовой доской в кабинете. Вместе с саблей суворовских времён (дар графа, с дарственной грамотой на имя Петра Воронова) и письмом Бенкендорфа, где было написано: «Пётр Иванович, на вас клеветали. Оправдан. Живите с миром».