Владимир Коваленко – Вторгается ночь (страница 3)

По итогу: Табличку повесили, но криво, весь бесплатный алкоголь был напрочь уничтожен компанией организаторов, от рулона линолеума осталось больше двух третей.

День Довлатова закончился дракой на детской площадке.

Табличку, на которой значилось:

«Здесь, в этом доме жил пистель Сергей Довлатов с 1945 по 1975 гг.»

Сняли коммунальщики через два дня.

Занавес.

Знаешь, дорогая, любимая Света, вот такая веселая история. До знакомства с тобой я интересно жил. Умел отдыхать. Но, послушай, наши дети были важнее. Я выбрал тебя, Света, я выбрал тебя.

Где ты?

(Как я здесь оказался?)

Шел десятый день с отъезда Светы.

День, когда она отправила мне первое сообщение, подтверждающее ее существование.

Оно обрадовало меня так, что я боялся открывать первые полчаса, как зачарованный бродил вокруг телефона, и.

«Не звони. Я в Тбилиси».

Теперь я стал лишь крошечной щепочкой, которую схватили волны, а сверху с завыванием носился тяжелый ветер. И волны утаскивали меня в далекую страну, о которой я ничего не знаю.

Мимо проносились неизвестные деревья, странные кустарники, тучи, такие грозные и низкие, что я не узнавал широту, кажется, это Африка, а может, латинская Америка, может Азия, а может, и бесконечная Россия.

Не осталось никаких ориентиров, никаких точек и значений. Ясно было одно: река уносит меня вниз, в самые архаичные времена, где человек, всматриваясь в звездное небо, еще мнил себя родственником зверей.

Где довременная метафора и довременной вопрос неотделимы от первородного образа, а Вселенная кажется одним большим Единым.

В этой стране, куда несет меня река, там холодно или тепло?

Там страшно?

Там грустно?

А если там никак?

Я просто спускаюсь по реке.

Идти было морозно, приходилось заставлять себя шагать по улице, передвигать сначала одну ногу, потом вторую. Мерзкое ощущение, ведь по пути я зачерпнул ботинками воды. Задумался и попал обеими ногами в лужу на пересечении Невского проспекта и Садовой улицы. Странная зимне-весенняя лужа, когда лед и снег еще не сошли, но жидкая вода уже появляется. Лужа по-настоящему мистическая, истинно неожиданная лужа, в которую я и наступил.

А вокруг этой самой неспокойно разлегшейся лужи, по правую ее сторону и по ее левую сторону, везде были люди, напуганные люди. Они кричали и пытались остановить неизбежное, словно вгрызались в железные ступни истории, подпрыгивали к нависающему титану и не понимали, бедные, напуганные люди, совсем не понимали, что им грозит и что родилось на свет.

Митинговать, когда колесо истории проворачивается — дело неблагодарное. Я знал, что сколько бы раз я ни повторил заклинание, сколько бы раз я ни решился отрицать войну, она не закончится, солдаты не развернутся, мировые лидеры не договорятся.

Новая заря осветила планету. И титановая длань взяла ее за горло. Человеческая история, наполненная кровью, предательствами, убийствами, изничтожениями, резней и ненавистью, не закончилась. История отсчитывает каждую долю секунды, следит за каждым, расставляя людей для неостановимого действия. Настоящая человеческая суть забралась на колесницу и насмехалась над крошечными тараканами.

Те граждане на пресечении Садовой улицы и Невского проспекта, рядом с мистической лужей, кричали, махали плакатами, флагами.

А оно смеялось, оно нависало над ними, смотрело тысячами глаз, облизывалось в предвкушении неминуемой поступи истории.

Наивные глупцы думали, что у войны есть персональный автор или круг ответственных, есть имена, фамилии и адреса.

У войны не женское лицо, это правда. Но отчасти. У войны — лицо всего человечества.

Все уже решено за нас. Роли розданы, билеты куплены. Занавес отползает.

Дурачье, они не понимали, что мы и есть настоящие проигравшие. Мы, простые, обычные русские люди с этой и с той стороны, война всегда берет в качестве жертв обычных, простых людей, она хватает их и кладет себе в пасть уродливой гнойной рукой.

А в удобных, обитых красным бархатом ложах сидят жирные, ухмыляющиеся потомственные лидеры, иностранные аристократы с хорошими лицами и степенью зарубежного университета, учеба в котором стоит больше, чем все мои, чем все ваши органы на черном рынке, представители глобальных кланов, владельцы компаний, держатели акций, хозяева заводов по производству танков с броней из обедненного урана. Их ставка в этой игре — медные гроши и людские жизни, с той лишь разницей, что медные, серебряные и золотые гроши они правда и истинно любят.

Добрый день, сэр, очень хорошо выглядите, Ваша спутница особенно прекрасна, это чудесное платье из последней коллекции просто замечательно. Прошу Вас, проходите, седьмая ложа, третий ярус, икра, вино и шампанское уже вас ждут, остальные закуски будут поданы во время первого антракта, во время второго — горячее, после представления — десерт и свободное общение в холле вместе с прочими участниками конфликта. Ну что вы, что вы, только представители элиты — никого ниже генералов, между нами, и те на приставных стульчиках. А вас поздравляю с удачным местом, оттуда особо хорошо и безопасно наблюдать за бомбежками городов. Ну что Вы, сэр, очень признателен Вам, не стоило таких щедрых чаевых, впрочем, Вам следует поторопиться, сейчас в холле идет бал, а в зале выступают лучшие тенора. Вам не интересно? Тогда могу пригласить Вас в курительную комнату, там как раз сейчас неформальное общение Ваших коллег с другой стороны. Быть может, Вам удастся обсудить интересные схемы. Ох, сэр, простите, если я слишком откровенно лезу в Ваши дела, простите мою фамильярность… я… Ах да, курительная комната это на втором этаже, я Вас провожу. Вы не забыли сделать ставки? Ах, за всех? Сэр, Вы очень умны, позвольте отметить это. Спасибо, сэр, целых двести долларов, очень щедрые чаевые!

Я стоял с мокрыми ногами на другой стороне улицы и смотрел.

Курил, смотрел, сочувствовал.

Но не митингующим.

Всем — всему миру, каждому живому существу на невозможно огромной планете: задавленным улиткам и погибшим детям, убитым военным с оторванными ногами и неродившимся эмбрионам, засохшей от жары ящерке и выброшенной на берег рыбке.

Я охватил объятиями весь мир и впитал в себя его горе, чувствуя, как ноги пронизывает металлический стальной холод.

Друг Лазарь уснул, и Он идет разбудить его.

Я не пил три с чем-то года до сегодняшнего дня.

В сквоте, куда я пришел, было душно, темно, как в шахте, накурено. Форточки никто не открывал, равно как и старые, стеклянные, потемневшие створки окон.

Читали глупые и излишне смелые стихи, пели песни, пили коньяк из канистр, заливая его дешевым вином или пивом. Петербургские маргинальные подпольщики, впитавшие запах коммуналок, останутся навсегда, к сожалению, пока и стоит Петербург на земле. Они будут пить сивуху и курить даже на ядерном пепелище, продолжая петь песни Егора Летова, не до конца понимая их коварного, очищающего смысла.

Во Вселенной должны существовать лакуны, где все остается неизменным — это и позволяет миру сохраняться и возрождаться после каждого Рагнарека.

Казалось, что, даже если на Землю обрушится ядерный апокалипсис или жуткое поветрие, появится новый изощренный вирус, эта коммуналка, переделанная из технического помещения, продолжит плавать по неспокойным волнам северного города.

Не обращая внимание на холодную вечность, окна продолжат светиться травянистым мертвецким светом, а свисающие провода над входом в парадную будут тянуться как лианы.

В сквоте в центре Петербурга никогда ничего не менялось.

Его пространство представляло собой длинный коридор, заканчивающийся каморкой с унитазом и рукомойником.

От коридора по левой стороне располагались комнаты, заставленные советской мебелью, невнятными картинами неизвестных художников, старыми холодильниками и книгами. Одна из картин, особо нравившаяся посетителям, изображала совокупления девушки с огромным чудовищем в виде комка щупалец.

Под ногами, словно наледь, лежал пепел, народ веселился и мусорил: пустые бутылки, пачки из-под сигарет, жевательные резинки, обертки, куски еды.

Это был перевернутый Ноев ковчег, на котором спасаются последние, настоящие твари этого мира. Ковчег несся по адским волнам всемирного потопа, погружаясь в воронке водоворота все ниже и ниже, туда, где ад накрепко замерзает, а посудина падает глубже, чтобы застрять в зеленоватых льдах. И ковчег застрянет на самом дне, там, где ядро планеты сотрясается от поступи монстров, которые за миллионы лет забыли свои имена. А обитатели ковчега будут трястись от холода и кромешной темноты.

Сущности, слоняющиеся по дому, говорили о высочайшем упадке культуры, рассуждали о политике, о войне, о демократии и правах. Но видели бы вы их, услышали бы их измышления и оценили бы поступки. Таких персонажей выгнали бы из любой библиотеки двадцатого века, из любого салона века девятнадцатого, из любой масонской ложи века восемнадцатого и выставили бы за дверь даже из древней академии философов. В общем, выгнали бы из любого приличного общества, но если раньше еще не изобрели перестроенных коммунальных квартир, то сейчас этим людям есть где собраться. Самые низкие, самые маргинальные и самые забавные сущности этого мира: поэты, пишущие про блевотину, секс, распутные девушки с красными губами, молодящиеся мужчины, невнятные парни в наколках, странные молодые люди с дредами и интересными пакетиками в карманах, рокеры из глубокой провинции.