Владимир Коваленко – Вторгается ночь (страница 5)

Вскочил с места, уронив чью-то открытую банку пива, которое полилось по ногам, обрызгав бегающего по блевотине малыша, и погнался по коридору за видением, которое растворилось в тенях.

«Ее не было, она далеко, не здесь, — шептали мне побасовевшие голоса. — Дурак, куда же ты побежал»?

«Дурачок, Володенька, возвращайся, послушай музыку, хватит с тебя беготни на сегодня».

Нет, нет. Я найду ее, пейте, черти, радуйтесь победе вашего князя, пойте песни покойного Северного, наслаждайтесь тем, что вы бесплодная смоковница.

На улице знакомо обнимал мороз. Перед Володей возник родной и любимый город, который оставлял печать проклятия на каждом, кто решал здесь родиться. Родиться в Петербурге — внутренняя, предрешенная обреченность. Нельзя родиться в Петербурге помимо своего желания. В запределье, где создается душа, когда в нее вкладываются смыслы и возможные будущие пути, которыми эта душа побредет, ее спрашивают, куда она, несчастная, пожелает отправиться. И самые обреченные, самые тяжелые души, души с самыми туманными глубинами говорят одно слово.

Свое первое слово.

Печальное слово.

И слово это — «Петербург».

Я даже не шел, а шатался по улицам, которые было невозможно узнать, словно и не мой это был город. Словно новые маршруты, новые лабиринты и норы появились в средневековом городе с узкими улочками.

А где мой рюкзак, я точно помню, что был с рюкзаком… или нет. А с чем я был? А был ли я вообще?

Рюкзак, в котором лежало две бутылки крымского, кажется, розового вина. Я точно помню, что они у меня были, кажется, я оставил его около входной двери. Как же хорошо, что я больше ничего с собой не брал. Обидно было бы потерять компьютер, или телефон, или Бог знает, чего еще в этой жуткой квартирке. Пускай эти бутылки будут откупной от уродцев, которые забыли родной язык и цедят кастрюлей муку, а чай пьют из сита.

Так я шатался по улицам, напрочь потеряв счет времени. За секунду познавал сотни тысяч лет, а за одно моргание мимо пролетали квадриллионы месяцев, и наш мир уже давно был разрушен, вместо него возникали миллионы новых миров, в которых я случайно занимал свое же собственное место. Эта теория меня устраивала больше всего. Если вокруг новый мир, значит, здесь нет и не было ее, значит, она умерла со старым миром, это бесконечно, но люди смертны, а значит, моя душа и моя любовь освобождены. Иные же замучены были. Я пролез в окошко между измерениями и теперь оказался здесь — в новом бытии, новой ипостаси, на могиле ушедших.

Если это новый мир, то заберет ли он меня или отторгнет? Что он уготовил для меня?

В голове пульсировало и шумело.

Я так давно не пил, что алкоголь вспружинил сознание и утащил его в самую верхнюю сферу.

Я пил последний раз пару лет назад, в день моего увольнения. Примерно в то же время я окончательно бросил пить.

Парой дней спустя.

С этими невеселыми мыслями я дошел до знакомого бара «Кунст», который на какое-то время превратился в центр петербургского андеграундного искусства начала двадцать первого века. Одному организатору литературных вечеров настолько понравилось это место, что практически каждого человека, с которым он имел удовольствие говорить (а мучил он своими россказнями многих), этот организатор стремился затащить внутрь и непременно выпить с ним по стаканчику. Затащенные в «Кунст» люди вдохновлялись антуражем заведения, сделанным под начало века двадцатого, ценами на напитки и съестное, а также фатальным пофигизмом персонала к употреблению достопочтенной публикой принесенного с собой алкоголя. «Кунст» с языка потомков Арминия переводится как «искусство», наверное, поэтому персонал бара пытался соответствовать своему названию, там открывали дорогу любым, хотя бы пахнущим чем-то творческим, проектам, вроде чтений, перформансов и лекций.

Меня крутило из стороны в сторону, вращало и ударяло о землю. В какой-то момент споткнулся на крыльце, поскользнулся, но успел подставить руку. Два парня внутри засмеялись. Зубоскалили, им было смешно, что человек может перенервничать и упасть. А если они знали о моей беде? Вдруг Света им рассказала? Кто эти два парня? А может, они смеялись над тем, что она уехала?

Я не любил, когда надо мной смеются, с детства не любил. И когда люди называют «Володей» тоже не любил. А те двое явно смеялись и называли меня «Володей».

Тогда я сжал в кармане каподастр — металлический зажим для гитары с рожками, который удобно использовать как кастет. Другой рукой достал перцовый баллончик.

— Почему не на фронте?! — ввалился я в кафе с криком.

Парни явно не ожидали такого расклада.

Девушка за стойкой вызвала группу быстрого реагирования. Я видел, как она нажала кнопку не думая, даже не стараясь узнать мои настоящие мотивы. Каждый раз, когда кто-то пьяный и с импровизированным кастетом вваливается в кафе, у него стоит сначала выяснить настоящий мотив поступка: чем этот гражданин расстроен, что на душе у него, не разбили ли ему сердце — а уже потом можно и вызывать ГБР. Вдруг вопрос можно решить парой рюмок беленькой, разговором по душам и объятиями. Но пока ГБР приедет, у меня оставалась пара минут, я успевал показать этим двум комедиантам, чего стоит надо мной смеяться.

— Почему не на фронте?! — повторил я громогласно, почти срывая голос.

Первичный шок моих оппонентов постепенно прошел, значит, надо было переходить к действиям. Я нажал на красную кнопку спуска в баллончике, но он дал осечку.

«Сука», — подумал я.

Я нажал второй раз, но баллончик так и не заработал.

Тогда, не раздумывая, кинул его в лицо одному из парней.

— Сука! — закричал он, баллончик попал прямо в глаз.

Пока первый приходил в себя, я перехватил каподастр и налетел на второго. Он закрылся руками, а я бил наотмашь сверху, ломая хрящи и кости на руках.

Нанеся второму достаточный урон, повернулся к первому и бросился на него. Тот убегал вокруг стола, я кинул в него подносом, он спрятался за столиком, схватился за нож для масла. Я все равно пытался преследовать мерзавца, пока не получил сзади дубинкой по голове.

Группа быстрого реагирования приехала раньше, чем ожидалось. Два широких мужика с пистолетами, дубинками, шокерами и баллончиками, два в защите, шлемах, тактических перчатках и налокотниках. Они ударили меня дубинкой, потом несколько раз кулаками по лицу, оставляя на губах синтетический вкус перчаток, и подхватили мое обмякшее тело под мышки с двух сторон.

Сколько же я гонялся за этими, что мордовороты успели так быстро приехать?

Странно. Словно время и правда сжалось.

Они вытащили меня из кафе, вызвали по внутреннему каналу полицию. Свет снова появился в глазах, я обвел охранников взглядом: здоровые увальни, еще и в полной амуниции. С такими не потягаться.

Охранники подвели меня к машине, и тут заметил, что у них не прикрыт раковиной пах.

Не раздумывая, двинул коленом, что есть сил. В голове заболело — приложили мощно.

На секунду пропал свет. Но охранник автоматически выпустил мою руку и схватился за причинное место.

Несмотря на боль в голове, я молниеносно бросился прочь, другой чоповец успел ухватиться за рукав пальто, ткань с диким треском порвалась.

Но я уносился от кафе куда глаза глядят, бежал и бежал, словно напуганная лисица, за которой гонятся британские гончие. Легкие, обалдевшие от обильного курения, норовили выпрыгнуть из груди, как ретивые лягушки. Сзади слышалась тяжелая поступь. А я бежал и бежал, а они преследовали: дворы, улицы, случайные прохожие, красный сигнал светофора, на бампер посадил какой-то таксист, вылез разбираться. Махал мне вслед руками. А я бежал и бежал.

И только ближе к Лиговскому проспекту пришло осознание, что это были не шаги сзади меня, совсем не шаги, это пульс стучал в висках. Внутренние барабаны пели и громыхали. Пели и стучали, сообщая об ужасе, который грядет в конце путешествия по той самой реке.

Остановился. Мокрые потные волосы грыз мороз.

Под расстегнутое и порванное пальто задувал холодный ветер.

Я упал на детской площадке и лежал в мокром грязном снегу, наплевав на здоровье и перспективы отстудить мозг.

И здесь мне открылся истинный Петербург. Я всматривался в темную гладь неба и понял, чем этот город является по-настоящему. Петербург — это не город, это не земля и даже не красивые дома с Эрмитажем. Петербург — это река жизни. Статичное состояние фасадов, проспектов и дворцов — самый главный обман Северной столицы. Петербург — это мировая река, бездна в тысячелетия, портал в пустоту и в миры вечнозеленых лугов да белых, как якутский лед, оленей. Недаром Петербург породил Достоевского, который пытался всем показать и рассказать об этой природе запредельного.

— Мужчина, с вами все в порядке? — крикнула какая-то бабушка из окна.

— Да, все прекрасно, просто отлично! Спасибо вам! Вам с большой буквы. Спасибо!

— Простудишься же, милок, вставай.

— Обязательно простужусь, но мне насрать.

— Какой вы некультурный! Вы москвич?

— Никак нет, петербуржец с мурманским анамнезом.

— Ох, лечись, милок, анамнез — тяжелая вещь.

— Спасибо, мать! Обязательно.

Кусок 3 «Путешествие по реке»

После ухода Светы я и заимел привычку подолгу рассматривать собственные глаза. Куда уехала Света — был вторым по важности вопросом, после цвета глаз наших нерожденных детей. Из-за чего поздно ложился спать, опаздывал работать. Можно сказать, что я маниакально увлекся одной идеей, словно все мое естество уместилось в единственную точку.