Владимир Коваленко – Вторгается ночь (страница 6)

В общем, вы уже поняли.

На шестом этаже сижу на балконе в трусах напротив зеркала, стучу зубами от холода и рассматриваю глаза. Удивленные соседи замечают дурачка, но что они сделают? Каждый имеет право сидеть на морозе и маниакально таращиться в принесенное из ванны зеркало. Невольные зрители предпочтут поскорее забыть.

Один мой друг, заболевший в двадцать пять лет раком, признался как-то, что за полгода борьбы с болезнью познал всю полноту и глубину такого маленького слова — «боль». Я был здоров, пытался хорохориться, сопротивляться, но меланхолия набрасывалась. И я жалел себя — делал худшее, что может позволить делать мужчина, но — жалел.

Я чувствовал себя в осаде: дома была жалость и шизофрения, почти все свободное время я тратил на рассматривание зрачков. За пределами дома — побеждало маниакальное расстройство и алкоголизм.

Некуда бежать.

Ты пытаешься вытрясти эти мысли из головы, но снова перед глазами предстают пять проклятых слов.

«Не звони, я в Тбилиси».

Ты пытаешься отвлечься и залезаешь в интернет. Картинка с беспилотника. Копошащиеся в грязи «букашки» в камуфляже попадают под обстрел.

За своими мелочными на самом деле проблемами я и забыл, что вокруг разверзается полет валькирий. От меня всего лишь уехала жена, а там, далеко в южнорусских полях творится история.

История.

Взрывы на отдалении кажутся лопающимися мыльными пузырьками из детства. Только от этих крошечные тельца «букашек» раскидывает по округе, отрывая конечности.

Каждое такое видео, далекое, кажется, не относящееся к тебе — это смерти людей, слезы матерей, бессонница отцов, боль товарищей, осиротевшие дети, овдовевшие женщины. Обычная человеческая эмпатия позволяла примерить каждую увиденную смерть на себя.

И я, словно ребенок, дорвавшийся до родительского шкафа с одеждой, с шубами, отцовскими пиджаками и куртками, напяливал на свою душу неподходящие ей смерти и увлеченно, закусив нижнюю губу, смотрел в зеркало.

Эта душа, этот неказистый ребенок, примерив чужую смерть, как огромную красную жилетку, представлял, что это он умирает под обстрелом, или от пули, или от ран. Он пытался представить, что же такое смерть.

Единственное, жалко, что я умру без Светы. Все время, что мы были вместе, засыпая, я думал, что лучшая форма смерти — это умереть во сне рядом с любимой женщиной.

Это глупая и страшная идея, конечно, никто не захочет видеть утром труп супруга. Но в фантазиях это было именно переключение.

Я не умирал в страшном, земном смысле, а просто отходил, испарялся.

Уплывал по реке.

Лучше, конечно, умереть в старости, будучи признанным профессором. Бросить взгляд сначала на полку со своими трудами, потом на жену, на детей, внуков и правнуков и испустить дух. Но как показывает практика, такого не бывает почти никогда. Смерть всегда наскакивает вдруг в виде болезни, несчастного случая или войны, не дает возможности исповедоваться или подумать о пройденном.

Когда ты еще на подъеме, кризис среднего возраста не пришел и ты не разуверился в самом себе, когда будущее еще что-то сулит, кажется, что успеешь оставить след чуть больше, чем запись в актах гражданского состояния. Умереть на взлете и рядом с любимым человеком.

Вот с квадрокоптера падает снаряд, и солдату отрывает ногу, он сначала не понимает, что произошло, к нему бежит другой. Видео снято на тепловизионную камеру, и лишь видно, как белое разбрызгивается вокруг фонтанчиком, словно хулиган бросил камень в воду. Второй солдат наступает на мину. Вспышка, падение, и только кусок ступни повисает на тонкой нитке кожи.

Некуда бежать.

Я был иссушенным болотом, чьи почвы годятся только для кладбища, на чьей земле никогда не взойдет колосистая рожь или золотистое пшено. Я вымытая земля, проклятая пустошь. Ведь это мои сограждане, мои возможные соседи сейчас были там, далеко.

В этом зернистом, распадающемся на куски измерении с отваливающимися конечностями нет ничего родного и знакомого. Мир пуст, увядающе пуст, просто сиротлив и кристально чист, до одурения безвкусен, словно его и нет.

Только желтая заря,

Только звезды ледяные,

Только миллионы лет.

Только приняв несколько таблеток мелатонина, получалось уснуть, уснуть не спокойно, по-детски, а провалиться в дерганную темноту. Впервые за несколько дней я отпустил тело, расслабил надувшиеся мышцы. Голый, уязвимый для всех и вся, свернулся клубком, обняв подушку, хранившую все еще ее запах. И обратился крошечной песчинкой, которую подхватили мощные воды великой реки и унесли к огромному водопаду, а песчинка не может сделать ровным счетом ничего, она перекатывается по дну, ее волочет в неизведанное.

Словно…

Словно я спускаюсь по реке на плоту или на кораблике. Меня тащит вперед неведомая сила.

Света, сволочь, любимая сука Света, на кого ты меня оставила, неужели я так похож на кадушку с растением, что меня можно забыть при переезде? Да и ладно, что ты уехала — бывает разное и кто из людей полностью адекватен, но, дорогая моя Света, солнышко мое, моя девочка, почему, какого черта, ты ничего мне не сказала?

Твое молчание — хуже всего, оно пробивает голову насквозь, как острый ледоруб. Почему ты ничего не написала? Неужели мы так мало пережили? Почему? Чем я это заслужил? И теперь молчание твое все тормозит, потому что я не могу тебя найти, ибо не знаю на самом деле, где искать. Врешь ли ты мне, что уехала из страны?

Ведь после того, как уехала, можешь и соврать.

Некуда бежать.

Не могу тебе позвонить, не могу узнать, нужно ли вообще бежать за тобой? Словно ты выжгла меня из своей жизни, как гнойный чирей выжигают из тела.

Всего этого не существует, город за окном — не реальнее, чем синюшная разваливающаяся картинка старого телевизора, оставленного включенным на ночь.

И все лишь потому, что я не могу понять, какого цвета должны быть глаза.

Мне не только больно, но и обидно, я все-таки мужчина, Света. Любая женщина, если она хочет все вернуть, даст знак, как ее найти. Я готов броситься за тобой хоть в пропасть без страховки и альпинистского троса, но, если там, внизу, ты встретишь меня и скажешь, что не просила, Света, я не знаю, что делать, я не смогу прыгнуть еще куда-то, ведь уже буду на дне.

Света, солнышко.

Я не пью, ты видишь, ладно, я почти ничего не пью, кроме пустырника, валерианы и снотворного.

Я чист, я верен тебе, я твой.

(Света, вернись)

Ты спишь рядом со мной, твое дыхание ровно и безмятежно, как будто ты само детство, как будто никогда не было взросления, как будто не было слез и криков, ты столь безмятежна, моя любовь, мое сокровенное, мое родное, что я вижу в тебе лишь бесконечный непреклонный океан спокойствия и чистоты.

Ведь только ты и есть в этом мире, в котором уживаются синеватый лунный свет и шум машин за окном, мир контрастов и противоречий. Лунная полоска освещает твою кожу, по которой я провожу рукой, которую я сжимаю и глажу, рву на части и целую с упоением, о любовь моя, мое безбрежное счастье, на которое я готов смотреть всю ночь напролет, как ты спишь, моя родная, что видишь в своих снах, в какие космические луга ты гуляешь там, без меня, в глубине своих мыслей, там, куда я никогда не проникну.

Утром мы снова будем гулять по парку и смотреть на глупых уток, которые не видят хлеб, брошенный им каким-то профессором в зеленой шляпе, а потом пойдем за твоим любимым мороженым через мост, на котором обязательно надо будет поцеловаться, потому что нельзя, чтобы по мосту мы прошли без поцелуев, ведь мосты и созданы для поцелуев. А после весь день в парке я буду лежать у тебя на коленях, а ты будешь гладить мою голову, воздух пропитается запахом цветов и летним теплом, так что в голове загуляет легкий дурман.

Света, солнышко, сколько всего я готов отдать ради тебя, сколько я готов вознести на твой алтарь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.