Владимир Коваленко – Вторгается ночь (страница 1)
Владимир Коваленко
Вторгается ночь
Вторгается ночь
Роман
Все события и персонажи выдуманы, все совпадения случайны. События происходят на другой планете, но очень-очень похожей на Землю.
Кусок 1 «Глаза»
Я нахожусь на шестом этаже, это где-то двадцать метров от земли. Смотрю в зеркало на собственные глаза.
Свет от единственной горящей лампочки в квартире придает радужке легкую синеву, хотя никакой синевы там никогда не было.
Если выйти из ванной комнаты — единственного места, где есть зеркало — то можно попасть под рассеянные лучи фонарей из окна, в которых оттенок глаз будет совсем другим.
Все вы, все люди, размышляли, что может быть самым страшным. Неудачи в карьере, отсутствие реализации, жизнь, прожитая впустую, монотонная тупость быта, бедность и нищета, вовремя не обнаруженная болезнь.
Все это, в принципе сводится к одному простому вопросу: «Как я, черт побери, тут оказался?».
Когда ты задаешь этот вопрос самому себе — значит, всему конец. Этот вопрос перечеркивает цель пути и смысл пройденного. Ты упираешься лицом в шершавую стенку тупика. Вдыхаешь иссушенными ноздрями мелкую бетонную крошку.
(Как я здесь оказался?)
Иногда я снимаю зеркало с покоцанного самореза, выполняющего роль крючка, и несу в комнату. В освещении винтажной люстры видно совсем другого человека. Все дело в банальном восприятии цветов. Хотя, на самом деле, мы и не видим их.
Мы видим потоки фотонов сами по себе — просто бесцветное свечение. В зависимости от длины волны мозг преобразует сигнал в зеленый, синий, черный. Мы рождаемся, живем и умираем в иллюзии.
Носить с собой зеркало по квартире неудобно, поэтому чаще я стою в ванной и щурюсь, пытаясь разобраться, какие, все же, у меня глаза.
Вдобавок не получается сконцентрироваться — очертание лица скачет и расплывается.
Может, все дело в продолжительном отсутствии сна или нервном напряжении, может, в том, что я несколько дней, где-то с неделю, не выбирался из квартиры.
Да и какой смысл разглядывать глаза, если цветов не существует.
Несмотря на усталость, продолжаю смотреть на отражение и не могу понять, какого цвета мои глаза, они всегда кажутся не такими, как раньше. Меняются полутона, зеленеет узорчатая радужка, а кровяные сосуды то придают белкам нежную розовоту, то добавляют красного нездорового оттенка.
(Как я здесь оказался?)
Четыре тысячи долларов пропали.
Это было ясно как день — крупная котлета купюр, накрепко перемотанная двумя резинками, не могла упасть между стеной и диваном, как сережка. Запас на черный день лежал в расписанной вручную шкатулке.
Я предусмотрительно снял доллары в наличности, когда по новостям заговорили, что в Европе снова может запахнуть жареным. Черт его знает, что может случиться с деньгами, когда ты не имеешь к ним доступа, не можешь взять в руки или купить билет на самолет.
(Думай, куда они могли исчезнуть)
Я снял деньги и положил в верхний ящик тумбочки, в ту самую шкатулку, которую когда-то расписала жена. Полгода назад, когда воздух был не так придавлен космической пустотой, когда Света превращала шкатулку в произведение искусства, я стоял в другой части комнаты и смотрел за движениями тонких бледных пальцев. Женственно-бледных и изящно-тонких.
Меня завораживало, как она была сосредоточена, как плавно двигалась кисть, оставляя след на стенке небольшой шкатулочки.
(Как я здесь оказался?)
Сейчас какое-то марта. За окном все еще снег.
Я не выхожу из дома.
Иногда перемещаюсь с зеркалом на балкон — днем рассматриваю глаза в свете скупого северного солнца, а ночью помогаю себе советской зеленой лампой, которую для этого тащу через небольшую квартиру, задевая мебель белым хвостом удлинителя.
Должно быть, в этот момент какая-нибудь очень зажиточная пара, знаете, такая пара, у которой не просто все хорошо, а показательно все хорошо, прижимистая такая пара, взирает на меня из своего окна. И, как же они, должно быть, удивляются, видя голого человека, сидящего на балконе зимой.
Уже весной. Март. Ну, может, не совсем голого, в трусах, иногда я накидывал халат.
Я и правда мог сидеть и смотреть в отражение достаточно долго, вопрос о цвете глаз поглотил меня полностью, словно не осталось больше забот и проблем.
Шестой этаж, где-то двадцать метров от земли. Там под балконом промерзлый асфальт, покрытый коркой мелкого волнистого льда, характерного для ранней весны.
Квартира в доме, построенном на месте старой пивоварни. Дом подперт цехом косметического завода. Дом переходит в парк, некогда для рабочих этого самого пивоваренного завода. Империя, при которой были построены и завод, и парк, больше ста лет как уже канула в Лету, само производство сровнено с землей. Напоминанием о цехах остался только памятник рабочим, погибшим совсем за другую страну — уже при обороне Ленинграда.
Этих рабочих мобилизовали в сентябре, когда начались бои за Красное село и немцы подходили к Пулково. До центра Ленинграда, второго города в СССР, оставалось около двадцати километров.
Еще с лета шла мобилизация, и всех, кто был не сильно нужен производствам города, уже забрали.
Теперь они.
Немногословные рабочие уезжали в учебную часть прямо с завода, где утром люди в длинных шинелях — уже было холодно — озвучивали приказ и собирали мобилизованных.
Гремит кузов ГАЗа. Учебка. Винтовки. Стрельбы, масляные патроны прямо с Кировского завода. Рабочие учатся бить штыком. Я сплевываю с балкона. Внизу промерзлый асфальт, на месте которого больше ста лет стоял завод.
Большая часть этих рабочих осталась где-то на границе города, так и не пустив захватчиков в колыбель революции и некогда столицу Империи. Кости защитников Ленинграда до сих пор лежат совсем рядом, в болотистых почвах, ждут, когда их найдут и захоронят. Как положено, с почестями. Батюшка прочитает молитву над закрытыми гробами с аккуратно уложенными останками. Они выглядят игрушечно. Салют. Вечный покой.
Защитники Ленинграда продолжают лежать. Их мертвые руки обнимают разваливающиеся комья, их пустые рты поглощают влажную безродную ленинградскую землю, а сквозь ребра тянутся корни растений, потому что мертвые — они и есть земля.
Они — земля, на которую не пустили врага.
(Как я здесь оказался?)
Завод не смогли сжечь бомбами.
Но закономерный конец добрался до завода потом. Все проходит. Завод разрушен. На его месте возвели дом для таких, как я. А парк для рабочих остался.
Для каждого война начинается по-своему; как любое горе, война индивидуальна. Адский парадокс: такое массовое действие, как война, на самом деле, показывает, насколько человек одинок. Кто-то на ночной дороге встречает бесконечную, как русский простор, колонну техники, останавливается поодаль. Ему надо покурить, он крестится, всматриваясь в звездное мерцание южного неба. Кто-то, сидя за экраном радара, отправляет ракеты по точкам, где каждая точка — это такие же точно люди в форме перед экраном, только в форме другого раскраса.
Кто-то просыпается от грохота в соседнем квартале и падает с кровати на пол, не понимая, что делать. Дом оказался на пути ракеты, человек проваливается из сна прямо в рваную дыру в полу, куда следом несутся обломки металла и куски бетона. Те же, кому просто повезло, просыпаются в новом измерении, тянутся к информационным сводкам, судорожно листая новостную ленту, нервозно протирают глаза, не верят.
(Как я здесь оказался?)
Когда начинается война, в новом мире от человека уже ничего не зависит. Ты чувствуешь себя связанным грубой веревкой, несешься вниз, словно тебя столкнули в бездонный колодец.
Летишь, потеряв счет времени, и кажется, что дно где-то очень далеко.
Словно оно и не существует вовсе.
Я пытаюсь уснуть.
(Какого цвета у тебя глаза?)
«Главное для нас — защитить Российскую Федерацию от военной угрозы, создаваемой странами Запада, которые пытаются использовать украинский народ в борьбе против нашей страны»
«Подчеркну, что удары наносятся только по военным объектам и исключительно высокоточным оружием»
«Нанесен ракетный удар по военной базе (станция наведения) в Лощиновке, в окрестностях Измаила»
«Идут тяжелые бои, и я в целом согласен с информацией Ридовки, что мы потеряли около 300 человек убитыми. И как бы цинично это ни звучало, но такие потери при такой интенсивности боев действительно можно считать минимальными»
«Специальный репортаж наших военкоров о прорыве под Волновахой!»
«Украина делает все для увеличения числа жертв среди мирного населения»
«Спецоперация в Украине: мнение экспертов»
«Российская армия не оккупирует украинскую территорию, принимает все меры для сохранения жизни и безопасности мирных жителей, заявил глава Минобороны»
Раньше перед сном мы с женой часами болтали о том, куда поедем с маленькими, как будем играть с нашими, еще не рожденными, детьми. Перед сном обсуждали, на что сделаем упор в воспитании, а чего никогда не допустим. Иногда говорили почти до утра, и каждый вспоминал собственное детство, любимые игрушки, забавные истории, родителей, учителей и друзей.
Света думала, что глаза у детей будут моими, серо-зелеными, с желтизной по краям — как северные болота. Она объясняла это непреодолимой силой моей наследственности. Не помню уже, как мы пришли к такому разговору и когда точно решили завести детей. Кажется, что оба всегда их хотели и не мыслили будущего без малышей. Я обещал ей, что куплю себе и ребенку (я, признаться, хотел первым мальчика) пижамы в виде свинок и мы вдвоем будем бегать по квартире после купания в ванной. Она каждый раз смеялась над тем, как я изображал поросенка. Первым, я считал, должен быть мальчик — он сможет стать поддержкой и опорой родителей, сможет следить за младшими, не давать их в обиду. Мы со Светой поклялись друг другу воспитать детей достойными людьми, образованными, умными, ответственными.