Владимир Коваленко – Царство (страница 7)
Святослав же остался сидеть, тяжело опираясь на подлокотники. Он смотрел прямо в глаза Ярополку. Старшему сыну стало не по себе под этим взглядом. В полумраке залы он привык видеть отца — больного, раздражительного старика, доживающего свой век. Но сейчас из темноты на него смотрела сама История: холодная, расчетливая и беспощадная.
— Иди сюда, — прохрипел царь.
Ярополк подошел медленно, стараясь сохранять достоинство, хотя ноги слегка дрожали. Он остановился в трех шагах от трона, соблюдая дистанцию уважения, которая сейчас казалась пропастью.
— Тебе нравится то, что ты видишь? — Святослав обвел слабой рукой разгромленную залу. Осколки дорогой посуды хрустели под сапогами стражи у входа. — Брат идет против брата. Мед течет вперемешку с кровью. А ты… ты стоишь и считаешь убытки, пока рушится крыша нашего дома.
— Я сохраняю порядок, отец, — ровно ответил Ярополк.
Его голос был лишен эмоций, словно они обсуждали цены на соль.
— Мудростью, а не топором. Если бы я обнажил меч там, за столом, Олег вырезал бы половину дружины, прежде чем вы успели бы встать. Теперь они знают: трон неприкасаем, даже если царя нет в зале.
— Твоя мудрость смердит страхом, — отрезал царь. Голос его окреп, в нем зазвучала сталь прежних лет.
— Олег хочет крови. Владимир хочет славы любой ценой. Они оба готовы сжечь город дотла, лишь бы погреться у костра своей победы. А чего хочешь
Ярополк сглотнул. Этот вопрос был опаснее любого клинка, обнажившегося под столом. Он посмотрел на свои руки, затем снова на отца.
— Я хочу, чтобы город стоял, когда тебя не станет, — тихо произнес он.
— Чтобы купцы не боялись заходить в наши порты, а матери не прятали детей при виде княжеских стягов.
Святослав хрипло рассмеялся, но смех тут же перешел в надрывный кашель, сотрясавший его плечи. Сплюнув тягучую мокроту в сторону, царь долго собирался с силами.
— Благородно, — наконец выдохнул он.
— И глупо. Ты думаешь, государство держится на твоих бухгалтерских книгах? Оно держится вот здесь.
— Царь постучал сухим пальцем по рукояти своего меча, лежащего на коленях.
— На ужасе. Пока эти волки боятся моего рыка, они грызут друг друга втихую. Как только я закрою глаза… твоя «мудрость» будет растоптана первым же сапогом Олега, который решит, что пора делить казну. Святослав потянулся к оружию, словно желая вскочить и доказать свои слова делом, но пальцы лишь бессильно царапнули ножны. Силы окончательно оставили старика. Он захрипел, тело свело жестоким приступом кашля. Царь перегнулся пополам, сотрясаемый спазмами; лицо его посинело от нехватки воздуха.
Тяжелый родовой меч со звоном выскользнул из ослабевших пальцев и рухнул на каменный пол. Глухой удар металла о дерево прозвучал в тишине залы как погребальный звон.
Ярополк не двинулся с места. Он даже не наклонился, чтобы поднять оружие отца. В его глазах не было ни злорадства, ни страха — лишь холодная констатация факта: лев больше не может держать клинок.
Когда кашель утих, сменившись тяжелым, хриплым дыханием умирающего зверя, Святослав поднял голову. По подбородку стекала струйка темной крови.
— Пошел вон, — просипел царь, утирая рот рукавом.
— Убирайся.
Ярополк молча склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет старшего сына перед отцом. Развернувшись, он направился к выходу твердым, размеренным шагом человека, которому нечего бояться.
У самой двери, уже взявшись за массивное бронзовое кольцо, старший сын остановился. Он не обернулся.
— Как пожелаете, ваше величество, — произнес Ярополк ровным, лишенным всяких эмоций голосом.
Дверь закрылась беззвучно, оставив Святослава одного во мраке посреди разграбленной им же самим залы. Запах озона после недавней драки смешивался теперь с запахом болезни и старого железа. Меч так и остался лежать на полу — символ власти, слишком тяжелый для рук того, кто должен был её принять следующим.
Палаты Владимира пахли воском и дымом походных костров. Но сейчас порядок был нарушен: сундуки стояли нараспашку, а сам княжич стоял у окна, глядя в ночь разбитым лицом.
Тяжелая дверь без стука распахнулась. На пороге возник Добрыня. Огромная фигура воеводы заполнила проем.
— Собирайся, — пророкотал он. — Приказ царя. Увозим тебя из города. Немедленно.
Владимир не повернул головы.
— Не поеду, — глухо бросил он стеклу.
— Это бегство.
Добрыня шагнул внутрь. Стукнула тяжелая створка. Воевода подошел к столу, смахнув с него ножи племянника одним движением руки, и тяжело сел на край. Весь облик грозного полководца осел.
— Посмотри на меня, — голос Добрыни стал тише.
Владимир медленно обернулся. Его глаза горели темной яростью.
— Олег не успокоится, — прямо сказал Добрыня. — Ты ударил его по лицу при всех. Он будет искать тебя, пока не выпустит кишки. А царь… отец слабеет. Он гниет изнутри. Любой день может стать последним. Как только старый медведь издохнет или уснет от макового отвара, Ярополк спустит Олега на тебя. Тебя уберут тихо. Яд или «случайная» стрела.
Кулаки Владимира сжались до хруста.
— К демонам! — прорычал он.
— Я никуда не пойду! Если они хотят крови — пусть выйдут сюда! Я дойду до покоев Олега. Прямо сейчас!
Лицо Добрыни окаменело. Он поднялся, нависая над племянником черной тенью. — Попробуй, — процедил воевода.
— Сделай хоть шаг за эту дверь. Твоя смерть сегодня ночью ничего не изменит. Род просто потеряет последнего бойца.
Владимир замер под этим взглядом, тяжело дыша. Бессилие жгло горло.
— Поэтому ты возьмешь плащ и исчезнешь, — уже спокойнее продолжил Добрыня. — Это не ссылка. Это приказ выжить любой ценой.
— И бросить всё? — Владимир кивнул на оружие.
Добрыня впервые позволил себе подобие улыбки. Суровой, мужской.
— Бросить двор, — поправил он. — Но не войну. Тебе нужны люди, Владимир. Те, кто пойдет за тобой, а не за приказом царя. Люди, которым плевать на волю Святослава. Такие есть. Они ждут вождя. Поедешь к ним. Станешь их знаменем. Когда придет время возвращаться, мы постучимся в ворота не с пустыми руками. Понял меня?
Владимир смотрел на дядю. Боль никуда не делась, но в голове прояснилось. Изгнание переставало быть позором. Оно становилось началом армии. Он молча шагнул к лавке и начал собирать вещи. За окном послышался нарастающий рев, перекрывший шум ветра.
— За мной! — ревел голос Олега, уже сорванный до хрипоты.
— Окружай терем! Ломайте дверь! Следом раздался тяжелый, глухой удар — таран врезался в дубовые ворота заднего входа. Зазвенело железо.
— Выходи, мелкий ублюдок! — орал Олег так, что дрожали слюдяные окна покоев Владимира.
— Я вырежу твое сердце! Прямо здесь, у порога отца!
Владимир замер с рубахой в руке. Его глаза вспыхнули бешенством.
— Ну же, дядька…
— Пора уходить, — проревел Добрыня. Это был не приказ царя, это был рык матерого волка. Воевода шагнул к стене и с силой надавил на массивный потолочный брус. Скрытая дверца со скрипом поддалась, открывая темный лаз на чердак.
Первым по гнилым перекрытиям полез сам Добрыня, за ним, пачкая парчу кафтана в вековую пыль, карабкался царевич Владимир.
— Тише ты, княжич, — не оборачиваясь, бросил воевода, когда юноша оступился на узкой балке.
— Сапог сломаешь, пешком пойдем. Осторожнее, гвоздь торчит.
Слуховое окно примерзло от ночной сырости. Добрыня высадил его плечом. Моросящий дождь ударил в лицо. Они съехали по мокрым замшелым стропилам прямо в кучу прелых опилок за поленницей. Задний двор тонул в густом осеннем тумане, пахнущем палой листвой и стылым деревом. Глинистая земля чавкала под ногами, пытаясь стянуть сапоги.
Воевода махнул рукой в сторону длинного приземистого строения. До конюшни добрались вдоль забора, обходя глубокие лужи. Царевич тяжело дышал, хватая ртом влажный воздух — бегать тайными ходами ему приходилось впервые.
Тяжелая дверь конюшни была приоткрыта. Внутри тепло дышало сухим сеном, дёгтем и теплом здоровых лошадиных тел. У дальнего денника сгорбился старый конюх Савва, латая хомут при свете сальной свечи. Он поднял голову на скрип петель, но узнать гостей не успел. Добрыня оказался рядом раньше, чем старик успел выдохнуть. Короткий, без замаха удар костяшками пальцев пониже уха — Савва беззвучно осел на ворох соломы, выронив кривую иглу. Рядом с его рукой осталась лежать пустая фляга из-под дешевого меда.
Владимир метнулся гасить свечу, едва не опрокинув плошку в сено. В воздухе резко запахло горячим фитилем.
— Свет! — прошипел Добрыня.
В темноте слышалось только испуганное фырканье коней да шум дождя по тесовой крыше. Добрыня рывком распахнул ворота ближнего стойла. Его вороной Громобой, учуяв хозяина, нетерпеливо забил копытом, грызя деревянную перекладину.
— Заводного бери! Рыжего калмыцкого! — бросил воевода, затягивая ремни своего седла.
— Живо! Царевич бросился к соседнему деннику. Калмык храпнул, приседая на задние ноги и шарахаясь от непривычного запаха панциря Владимира, но рука юноши, привыкшая управляться с норовистыми скакунами, уверенно легла на храп. Подтянув подпругу дрожащими от спешки пальцами, Владимир взлетел в седло так быстро, как никогда еще не садился верхом.