Владимир Коваленко – Царство (страница 8)
Едва они оказались в седлах, Добрыня швырнул пустой деревянный ящик в открытую лохань с водой — раздался громкий всплеск, который должен был заглушить стук копыт о дощатый пол. Тяжелая створка ворот конюшни бесшумно закрылась снаружи.
Они вылетели через хозяйственный проезд, разбрызгивая холодную грязь. Позади над крышей дворца взвыло железо — стража наконец обнаружила дым от брошенного воеводой в дальнее сено факела и подняла тревогу. Медное било забило тягуче и заполошно. Царский терем остался за спиной — темная громада, растворяющаяся в промозглом октябрьском мраке. Теперь между ними и погоней лежали лишь разъезженные тракты, вязкие пашни и бесконечная ночь. И их было всего двое: матерый волк-опричник и юный наследник престола, скачущие сквозь ливень навстречу неизвестности. Над зубцами дальней стены небо подсвечивал тревожный оранжевый отсвет — зарево пожара в лесной деревне тянулось к облакам, связывая две беды одной нитью.
Тем временем возле царских палат между личной сотней Олега и людьми Добрыни разыгралась настоящая бойня.
Олег не отдавал команд — он молча работал, как мясник на леднике. В тусклом свете факелов его лицо с перекошенным от ярости ртом казалось демонической маской. Он не тратил время на фехтование. Первый же ратник Добрыни, выскочивший из тумана с занесенной секирой, рухнул навзничь: Олег принял удар на наруч — сталь жалобно хрустнула, руку до плеча прошило болью — а затем вбил свой прямой меч снизу вверх, под основание челюсти. Клинок вышел через макушку, лязгнув о кость.
Царевич дернул клинок на себя, вырывая куски плоти вместе с зубами, и тут же ушел в сторону, пропуская мимо тяжелое тело. Кровь хлынула ему на бармицу, смешиваясь с дождевой водой.
— Рубить! — прохрипел он сорванным голосом, обращаясь скорее к самому себе, чем к дружине.
— Кроши кости!
Это была не схватка, это была жестокая резня. Люди Добрыни были опытными волками, но они привыкли биться строем или брать числом. Сейчас их теснила первобытная, животная жестокость княжьего ближника. Олег перехватил вражеский топор голыми руками, ломая древко коленом, и всадил обломок дерева прямо в глазницу опричнику. Тот завизжал, захлебываясь кровью, пока Олег методично, раз за разом, вгонял острие глубже в череп, превращая лицо врага в кровавую кашу.
Рядом молодой дружинник Олега коротким кистенем размозжил голову десятнику Омишу. Череп треснул перезрелым арбузом, забрызгав брусчатку серым веществом и осколками зубов. Сам царевич добивал раненых пинками окованных железом сапог, дробя грудные клетки и слыша, как влажно лопаются легкие. Никакого благородства, никаких «брать живьем». Только глухие удары стали по живой плоти, треск ребер и булькающие предсмертные хрипы. Когда последний ратник Добрыни попытался уползти в туман, оставляя за собой темный след, Олег догнал его одним прыжком и наступил тяжелым каблуком на затылок, буквально втирая лицо беглеца в грязь и камни мостовой.
Тяжело дыша, покрытый чужой кровью с головы до ног, он развернулся и бросился ко входу в покои Владимира. Стража у дверей лежала вповалку — свои ли порубили, люди ли Добрыни перед уходом, разбираться было некогда. Олег плечом вынес тяжелую дубовую створку, едва не сорвав ее с петель.
Внутри пахло остывшим медом, дорогим воском для печатей и паническим страхом. Горница была перевернута вверх дном: раскрытые сундуки, разбросанные грамоты, сорванные с окон тяжелые бархатные завесы. На полу валялся оброненный кем-то из беглецов серебряный кубок, втоптанный в густой ворс ковра.
Пусто.
Только испуганный стольник забился под стол, молясь своим богам. Олег подошел к нему медленно, тяжело ступая по мягкому ковру. Он не стал хватать старика за горло. Просто приставил окровавленный, парящий холодом октябрьского воздуха клинок к морщинистому кадыку.
— Где? — голос воеводы звучал тихо, почти ласково, и от этого становилось страшнее всего.
— Куда ушли?
— Туда… через чердак ушли… — просипел старик, чувствуя, как стальное жало царапает кожу.
— Как стража колокол подняла, царевич брус нажал…
Олег резко толкнул рукоять вперед. Хруст хрящей утонул в гуле медного била, который тягуче звал тревогу над крышей дворца.
Царевич метнулся к окну, выходящему на задний двор. Сквозь пелену дождя и густеющего осеннего тумана смутно виднелось освещенное заревом пожара пятно конюшни. Оттуда, разбрызгивая грязь копытами, тяжелым галопом уходили два всадника.
Вороной конь Добрыни легко перемахнул через опрокинутую телегу. За ним, пригибаясь к шее скакуна, чтобы ветки старой яблони не выбили из седла, мчался Владимир. Его светлые волосы потемнели от воды и прилипли к щекам. Они уже пересекали хозяйственный проезд.
Олег ударил кулаком по свинцовой оконнице. Удар был такой силы, что толстый свинец прогнулся, а костяшки пальцев взорвались острой болью и свежей кровью. Они были далеко. Слишком далеко.
Пока стража будет выводить лошадей из главных ворот, пока разберется в узких переулках, куда свернули всадники — след остынет. Царевич исчез. И теперь Олег понимал, что этот ночной побег — не просто спасение шкуры. Это измена. Открытая насмешка, брошенная ему в лицо. А кровь на его руках еще даже не начала сворачиваться.
Глава 5 «Вожак»
Пять дней спустя после того, как сгорел амбар, поселение лесных людей умирало от холода и страха. Снег еще не лег на землю окончательно, но ночами болото схватывало ледяным панцирем, который хрустел под ногами, как тонкое стекло. Запасы зерна, которые должны были кормить общину до самой весны, превратились в жирный пепел посреди выгоревшей поляны. Охотники возвращались из леса пустыми — зверь ушел глубже в чащу, пугаясь запаха гари, а сил ставить дальние ловушки у обессиленных мужчин не было.
В землянке Старших горел только один очаг. Дым ел глаза, выедая остатки тепла. Воздух пах прелой шерстью, кислой капустой и безнадегой. На широких лавках вдоль стен сидели четверо: седобородый Борич, чьи руки помнили топор Рюрика; хромой кузнец Твердила, чей молот теперь молчал из-за отсутствия руды; вечно кашляющий травник Сварг; и сам Волк. Он сидел с самого края, низко опустив голову, так что тени скрывали ожоги на его лице.
— Третий обоз купцов прошел мимо нашего дыма, даже не свистнув, — проскрипел Борич, грея узловатые пальцы о глиняную кружку с травяным взваром.
— Раньше они кланялись нам через реку, соль везли за бесценок. Теперь для них мы — мертвое племя. Нечего взять.
— Какую руду? — глухо отозвался Твердила, баюкая обожженную руку.
— Мехов нет, потому что охотники копают коренья, чтобы животы набить. Топоры тупые, точить не на чем. Скоро сами начнем жрать свои кожаные ремни.
— Ремни уже начали, — подал голос Сварг. Его кадык дернулся вверх-вниз.
— Вчера бабка Любава привела мальчонку своего. Говорит, три дня одна вода да сосновая заболонь. У него зубы шатаются. Если через неделю не будет муки, понесем его на курганы. Я варю хвойный отвар ведрами, но он лишь оттягивает конец. Кровь превращается в воду.
Тишина повисла такая плотная, что стало слышно, как воет ветер в дымоходе и где-то в углу тонко, безнадежно пищит голодная мышь. Все взгляды медленно сошлись на Волке. Он почувствовал их вес — тяжелый, обвиняющий. Пять дней он спал по два часа в сутки, обходя дозоры, латая прохудившуюся крышу общего дома и самолично разделывая тощую лисицу, попавшую в силок у самых землянок. Но лес давал слишком мало для стольких ртов.
— Я делаю все, что могу, — хрипло произнес Волк, не поднимая глаз. На тыльной стороне его ладони темнел свежий порез от неудачно брошенного ножа — рука дрожала от истощения.
— Дозоры удвоены. Кто замечен в праздности — идет рубить сухостой. Но я не могу приказать реке отдать рыбу, а дубам — сбросить желуди.
— Ты можешь приказывать, пока белый камень признает твою кровь, — жестко отрезал Борич.
— А он ее не признал. Выборы отложены из-за пожара, это правда. Но отсрочка — не власть. Твоя рука больше не держит узду. Посмотри наружу.
Волк поднял голову. Старик кивнул подбородком в сторону низкого дверного проема, завешенного медвежьей шкурой.
— Лука исчез в ночь огня. Валес заперся в своей половине поселения и торгуется со своими прихвостнями, распределяя последние мешки сушеной рыбы. Мужики начинают пить брагу с утра, чтобы не думать о пустых животах жен. Бабы вчера побили камнями дочку Валеса просто за то, что она несла чистую воду в расписном кувшине. Это начало конца. Без вожака, чья воля — закон, отсюда сбегут даже рабы. Нам нужен тот, кто скажет «нет» и ударит палкой по спине тому, кто возьмет лишнее.
— Значит, нужно собирать вече, — устало сказал Волк.
— Объявим завтра. Пусть люди кричат. Кого выберут, тот и потащит этот воз.
— Не завтра, — вмешался Твердила.
— Завтра половина деревни будет лежать пьяной или рыть мерзлую землю в поисках прошлогодней картохи. Соберем послезавтра. Дай людям два дня, чтобы привести себя в порядок. Чтобы вспомнить, что они — община, а не стая голодных псов. Приготовиться всем. Оружие, лучшие одежды, знаки родов. Мы покажем им силу, Волк. Даже если эта сила сейчас держится на одном честном слове.
— Через два дня, — подтвердил Борич.