Владимир Коваленко – Царство (страница 9)

— И ты приведешь своих людей на поляну первыми. Стоять стеной за спиной того, кого назовет камень. Или за своей собственной спиной, если духи будут милостивы.

Старейшины поднялись. Разговор был окончен. Решение принято. Судьба общины снова ложилась на плечи Волка тяжелым мокрым плащом. Эти два дня обещали стать пыткой: забить последних молочных поросят ради бульона для детей, перешивать гниющие обмотки и надеяться, что никто не умрет от заворота кишок, нажравшись от радости найденного в подполье заплесневелого зерна.

Молва о выборах быстро разлетелась по общине, холопы были отправлены в каждую избу, чтоб предупредить народ. Валес был больше всего рад — не столько выбору духов, сколько тому, что старейшины наконец перестали жевать сопли и приняли решение.

Старый кузнец, кряжистый, как мореный дуб, первым выскочил на улицу. Его луженая глотка перекрыла шум ветра:

— Слышали?! Два дня! Чтобы завтра к полудню ни одной мутной рожи за околицей не осталось! Кто сунется к бражке до срока — того Борич лично на воротах повесит сушиться!

Его слова падали на деревню тяжелыми подковами. Пьяный угар, еще час назад казавшийся спасительным забытьем, начал стремительно выветриваться. Визг пилы впился в уши — кто-то прямо сейчас, в сгущающихся сумерках, правил оглоблю, ломая древесину с сухим треском. Бабы, только что оплакивавшие пустые закрома, вдруг вспомнили про корыта и щелок. Из дальнего угла донеслась звонкая, злая оплеуха и детский скулеж — мать наказывала сына, сунувшегося под ноги взрослым с пустой плошкой. Мужики, тяжело поднимаясь с лавок, плевали на ладони и тянулись к топорам. Запах кислой браги медленно вытеснялся едким дымом от сырых дров и запахом мокрой овчины.

Валес метался между дворами живым факелом. Он бил кулаком в ворота тех, кто пытался отсидеться, заглядывал в темные углы клетей, сгонял молодежь чистить оружие.

— Где твой знак рода? — рычал он на молодого парня, копавшегося в сундуке.

— Это тряпка или волчья шкура? Отряхни снег! Мать, дай ему чистую рубаху, ту, вышитую, что от бабки осталась! Сегодня ты смерд, а послезавтра — щит общины. Лицо умой, чтобы духи матери-земли твоего позора не видели! И привяжите Гуся к столбу, пусть сидит на виду, чтоб другим неповадно было хлеб прятать!

Волк стоял на крыльце своего большого дома и смотрел на эту муравьиную возню сверху вниз. Тяжелый мокрый плащ решения действительно давил на плечи, но впервые за долгие седмицы этот вес приносил не отчаяние, а холодную, звенящую ясность. Камень выберет одного. Но стоять придется всем. И если община сейчас сорвется обратно в пьянство, никакое честное слово его не удержит.

Он спустился во двор, где уже разгорались первые костры для просушки одежд. Подозвал старшего конюха:

— Всех коней. Вычистить так, чтобы чешуя блестела. Уздечки снять, надеть лучшую сбрую. Если у кого нет войлока под седло — режьте свои лучшие попоны. Мы идем туда не побираться. Мы идем показывать зубы.

— А своих-то куда ставить, воевода? — осмелел конюх, чуя перемену в настроении вожака.

— Моих ставь по правую руку от поляны, — ровно ответил Волк.

— За спиной камня. Пусть видят: род Серых Волков стоит стеной. Даже если эта стена держится на одном честном слове.

К вечеру деревня преобразилась. Грязь со дворов была сметена в канавы, вдоль плетней встали свежеструганные рогатины. Из землянок тянуло вареным луком и редкой, драгоценной кашей — бабы выгребали последние запасы зерна, понимая, что идти в святилище нужно сытым, иначе руки будут дрожать. Дети, получившие строгий наказ носа не высовывать за тын, носились меж изб с чистыми лентами — готовили перевязи для оружия отцов.

На задах, у кузнечного горна, который Валес приказал раздуть вопреки всем запретам ради такого дела, лязгало железо. Кузнец правил зазубренные лезвия секир, сваривал лопнувшие кольца кольчуг. Искры летели в темнеющее небо, словно маленькие молитвы Перуну. Рядом двое молодых парней привязали тяжелый точильный круг веревками к деревянной колоде — их собственные руки дрожали от тремора истощения так сильно, что удержать брусок пальцами они не могли.

Ночь прошла без сна. Никто не пил. Люди сидели вокруг огней, молча правя клинки точильными камнями. Скрип кожи, шипение мокрой одежды над огнем да далекий голодный вой настоящего волка в лесу — вот и весь звук замершей в ожидании деревни. Страх никуда не делся, он просто затаился глубоко под ложечкой, уступив место тяжелой, сосредоточенной работе.

Послезавтра камень назовет имя. Или промолчит.

Волк снял со стены свой лучший пояс с серебряными бляхами, расправил складки чистой рубахи. Завтра они должны выглядеть как единый народ, готовый лечь в мерзлую землю целиком, а не искать в ней жалкие остатки гнилого прошлого. Послезавтра станет ясно, есть ли у них будущее вообще. Мать тронула его за локоть, когда он уже шагнул в сени за тяжелым плащом. Ее сухие пальцы впились в кожу даже сквозь плотную ткань рубахи.

— Волк, — голос ее был тихим, но не терпящим возражений.

— Ты забыл о жертве? Духи камня и Перун-громовержец не примут пустых рук.

Он замер, опустив голову. Он помнил этот закон лучше собственной боли. Прошлый вожак, что правил более десяти лет, на алтарь Перуну приволок пятерых рабов, взятых в плен у лесных соседей. Казнил их прямо на жертвенном камне под удары бубнов, чтобы кровью купить милость богов и страх общины. Старейшины тогда довольно кряхтели, обтирая липкие руки о бороды.

Но Волк не хотел приносить в жертву людей. Его власть должна была держаться на слове и мече, а не на ужасе перед кровавой требухой. Для этой цели в прошлый раз он отправил Игоря на рыбалку. Десять пудов жирного леща и щуки, брошенные к подножию идола, должны были показать не жестокость, а силу вождя — умение накормить общину в самое голодное время, задобрив духов изобилием без братоубийства.

Но Игоря не было пять дней. Пятый день от него не было ни слуху ни духу. Поиски вдоль замерзшей реки ничего не дали — лишь волчьи следы да обломанные ветки тальника. То ли ушел искать прошлогоднюю картоху дальше всех и заблудился, то ли река сыграла с ним шутку. Искать дольше означало сорвать сроки.

Волк молча кивнул матери и вышел во двор. Буйвол стоял в дальнем хлеву, тяжело переступая с ноги на ногу. Огромный черный зверь, отцовский любимец. По весне именно он тянул тяжеленный плуг по комьям земли, выворачивая пласты под первую пшеницу. На нем держалась надежда на будущий урожай. Увести его на убой сейчас — значит собственными руками подписать деревне приговор еще до начала выборов. Но другого выбора боги ему не оставили.

— Выводите, — глухо бросил он двум холопам.

Когда буйвола вывели на вытоптанную глину двора, он только шумно выдохнул, глядя на хозяина влажным, доверчивым глазом. Не мычал, не рвался. Будто понимал, ради чего ложится под нож. Мужики туго спутали ему сыромятными ремнями ноги, прижали рогатиной шею к земле, обнажив широкую грудь.

Волк шагнул вперед. Взял протянутый матерью обсидиановый нож. Лезвие было ледяным. Он провел ладонью по мощному боку животного, чувствуя густую шерсть, и встретился взглядом с огромным коричневым глазом зверя.

— Прости, старик, — едва слышно прошептал он.

— Не тебя я хотел отдать Перуну. Одним резким движением Волк полоснул ножом по горлу. Черные капли хлынули в подставленный берестяной ковш, густой пар поднялся над землей. Женщины тут же замазали свежий надрез на шкуре смесью глины и толченого мха, шепча заклятия, чтобы остановить кровь и уберечь зверя от смерти. Затем его повели к общинному ручью. Мыли долго, поливая теплой водой из кожаных ведер, скребли бока пучками полыни, пока черная шерсть не заблестела, как антрацит. После омовения тушу принялись наряжать: обвили рога алыми лентами, повесили на могучую шею ожерелье из сушеных колосьев и звонких медных блях, а между лопаток закрепили расшитое заговоренное полотно. Закончив приготовления, мужчины встали широким кругом вокруг связанного зверя. Они затянули низкие молитвы предкам, мерно ударяя посохами в сухую землю, прося духов принять грядущий дар.

Мать сама омыла лезвие топора талой водой, вытерла его пучком крапивы.

— Так правильно, сын, — сказала она, хотя лицо ее дрожало.

— Лучше отдать свое, чем забрать чужое. Земля видит разницу. От самого речного брода люди вели упрямую животину почти волоком: разъяренный буйвол упирался раздвоенными копытами в глину, взрывая дерн и низко ревя, так что двоим приходилось повисать на сыромятном аркане, а третий хлестал его по влажной морде плетью, отгоняя слепней. Лишь перед самой оградой зверь выдохся, позволив втолкнуть себя внутрь.

Волк поставил над ним лучших своих людей, вложив им в сердца ледяной завет: лечь костьми, но уберечь стадо. Подле этого косматого исполина ныне сходились все надежды будущего вождя, ибо иных даров для умилостивления небес у предводителя больше не осталось.

Тем временем, пока в становище кипела эта суета, в низовых болотах, у гнилых топей, замер Валес. Он давно чуял запах перемен, и теперь тень грядущего выбора легла на окрестные земли тяжелым гнетом. Не тратя лишних слов, Валес выудил из-под рогожи промасленный сверток. Его человек — кривой Борть — уже переминался босыми ногами в холодной жиже, ожидая приказа.