Владимир Коваленко – Бог, которому нужен врач (страница 26)

Русские в Берлине почему-то терялись, терялись как русские, пытаясь косить под кого угодно, кроме русских. Они могли усердно учить немецкий или английский, чтобы не отличаться от местных и, случайно выдав себя ошибкой или произношением, стеснительно отводили глаза. Я видел множество девочек-студенток из России, которые краснели, когда их спрашивали о России, о семье, о городе, о культуре, русские терялись за границей, теряли связи, самостоятельность, самость, свой характер, мимикрируя под серых мышей, которые судорожно штудируют учебник по иностранному языку. И все это происходило на фоне гордящихся своей Чагаквой сомалийцев или ангольцев, перед чьими рассказами о танцах и обычаях на плохом английском млели всякие Джэйн и Окси, бывшие Яны и Оксаны, которые, поддавшись мигрантскому порыву, забывали про Пушкина, Королёва, Толстого, Достоевского, Суворова и иже с ними. Миграция убивает в русском русское, потому что нет более неуверенной в себе нации, нации с синдромом самозванца, чем русские, которые боятся признать свою великую и трагичную историю, свое суровое настоящее и неизвестное будущее. Русские боятся, не уверены, скрывают акцент и млеют перед немцами и тем более сомалийцами, которые с радостью вытрут о них ноги.

В то утро на пороге квартиры стоял человек, в котором все было до изощренности идеально – одежда простая, но не обычно простая, а простая настолько, что невооруженным взглядом была видна ее ужасающая дороговизна. Рукава голубой льняной рубашки по-особому подвернуты, на ногах незнакомые строгие узорчатые кроссовки. Идеально подстриженные волосы, окантованная седая борода, часы с большим циферблатом. По сочащемуся медовому, властному обаянию, исходящему от него, было ясно, что человек влиятельный, умный и, самое ужасное, умеет это правильно показать.

– Добрый день, как бы это ни звучало, я по поводу вашей дальнейшей судьбы.

Голова у меня трещала после вчерашнего, в ней пели дикие птицы, и стада оленей выходили на пастбища.

– Здравствуйте, проходите.

Только сейчас я понял, как сильно от меня, наверное, пахнет перегаром. Несло так, что гость отшатнулся на полшага назад, но потом, быстро вернув самообладание, улыбнулся и шагнул в квартиру.

Шаманский танец, разверзающийся космос, поцелуй ночи, в котором я вчера пребывал все это время, превратились утром в странные зеленые граффити на обоях, узоры на которых почему-то напоминали фаллосы, на полу, на стенах и на потолке отчетливо виднелись красноватые брызги. Водка клюквенная, была по скидке, вспомнил я, в центре комнаты гордо красовалось настоящее кострище, прямо на паркете, который теперь обуглился и почернел.

– Я не хочу вас обидеть, но мне искренне кажется, что здесь мы не поговорим должным образом. На каждого переезд действует по-разному. Поймите меня правильно, ничего не имею против, но не кажется ли вам, что мы можем прогуляться?

– Куда вы предлагаете?

– Вы наверняка представляли себе, что вокруг будут красные полотна, темные люди в капюшонах, алтари и девственницы, но мы решили тебе в этом отказать, опять же, не пойми неправильно, это как-то слишком по-киношному получится. Предлагаю просто прогуляться по району.

– Но это же спальник, пусть и берлинский, но спальник ведь.

– Так и тебе надо опохмелиться.

Я наскоро оделся, мы спустились вниз на стилобат и купили в соседнем магазине, немецко-турецком аналоге «Продукты 24», две бутылки пива, как бы я ни настаивал на чем-то немецком, мой спутник уверенно схватил две импортные банки «Балтики девятки». После мы сели на скамейку, гость, к моему удивлению, сел пятой точкой на спинку, а на саму скамейку поставил ноги.

– Дорогой друг, я не представился, меня называют Джонни Ди, это что-то вроде инициационного имени, не знаю, как объяснить, но ты можешь называть меня просто Ди, можешь Борисом или Степанычем, как тебе больше нравится.

– Очень приятно, Борис Степанович Джонни Ди.

Я протянул руку, мы поздоровались, Джонни Ди вскрыл пиво, и оно издало привычное шипение, а в ноздри ударил знакомый аромат.

– Мои коллеги сочувствуют всему, что тебе пришлось пережить, сочувствуют сложному пути к современному состоянию, мы понимаем, что бегство за границу было сложно, что чуть было не убили вас во имя собственных амбиций. За это все мы готовы обеспечить вас многим. Несмотря на мифы, мы умеем быть благодарными. Что вам требуется?

Я отхлебнул холодной противной «Балтики».

– Признаться честно, я не знаю. Для начала я бы хотел разобраться в том, куда я попал и что лучше делать дальше, для начала я бы хотел поговорить, господин Ди.

– Валяйте, я постараюсь ответить на все ваши вопросы, только, если не против, пойдемте, прогуляемся.

Мы переместились на вытоптанную, заваленную пластиковыми и стеклянными бутылками, детскую площадку. Джонни Ди расположился под грибочком с надписью, оставленной какими-то русскими детьми «Тоха и Анька вместе секс кайф». Я же, в свою очередь, сел на игрушечного пони с пружиной, на котором красовалась надпись «Good night right side».

– Для начала, я хотел бы отойти немного в сторону, и спросить у вас, господи Ди, кто вы?

– Боюсь, что на этот вопрос я не смогу ответить.

– Тогда что за общество вы представляете? И зачем они нужны, для чего нужны тайные общества?

– Они нужны просто так. На самом деле любые настоящие общества и есть тайные. Та же семья, несмотря на свою фасадно-показательную часть, на самом деле является в полной мере тайной организацией, максимально закрытой от остальных организаций и обществ. Как только какое-то общество станет открытым, оно как общество, разумеется, исчезнет.

– Но нужны то они зачем?

– Любые общества нужны для контроля.

– Контроля чего?

– Разумеется, самих обществ. Задача зайца – быть зайцем, продолжать свой род зайцев. Так и в обществах – контроль и общество идут вместе за руку, как черный BMW и хамское поведение. Без контроля не будет и общества, без контроля даже мы с тобой не сможем поговорить, ведь мы не поддаемся нашим инстинктам, не бьем друг другу морды, хотя два павиана-самца вполне могут это сделать в дикой природе.

– Но в чем тогда цель такого контроля?

– Я уже сказал, просто быть, ты не понял?

– То есть контроль нужен просто сам по себе?

– Именно так, без него вообще ничего невозможно, а человек и контроль неразрывны.

– А в чем тогда твоя мотивация?

– Мотивация очень простая. В народе любят пословицу, что кто бы сколько ни зарабатывал, а срут все одинаково, но за границами этой пословицы остается очень важный аспект. Срут, безусловно, все, но большинство делает это в выгребную яму, а крошечный процент элиты в золотые унитазы, согласись, сильная разница? Первые едят замороженную курицу из магазина, а другие едят человечину в прямом и переносном смысле. Понимаешь? Вторые имеют первых, одни других, а в остальном все одинаковые.

– Неужели смысл только в обладании благами?

– Конечно, нет, смысл здесь не вмещается в обычную материальную матрицу, которую так любят в народе.

– С вашей, наверное, подачи.

– Безусловно. Люди прикованы к символам. Знаешь, покойный принц Чарльз носил туфли с заплатками, он так много ходил в этих туфлях – более полувека, что очень привык. Да и посуди сам, зачем тебе новые дорогие туфли, если ты настоящий принц. А теперь представь какого-нибудь азербайджанского бизнесмена в Москве, который кроме своей диаспоры нигде не известен, бедолага покупает краденый Кайен из-за границы, везет его через Грузию и Осетию, только чтобы выделиться в этой самой Москве. Хоть как-то. Дорогие часы, машины, золотые унитазы. Они знают, что занимают чье-то место, что они управленческие бездарности, что как личности они пустое место. Сублимируют. Все общество – сплошная сублимация от верхов до низов, от парниш, которые ищут трушные кроссовки, до уважаемых господ, ищущих себе картины, чтобы доказать, доказать самим себе, что они не говно. А настоящая власть, например, сам принц Чарльз, знали, что они не говно. Как только ты понимаешь, не просто понимаешь, а проживаешь, впиваешься в осознание того, что ты не говно, ты и становишься властью. Ведь власть вообще плохо измеряется тем, что можно подсчитать. Власть самое старое, что есть у человека, как и религия. Власть – это чувство близкое к тому, что испытывает альфа-самец, что ты и только ты можешь поиметь всех, и первых, и вторых, это и есть супер-власть. Поиметь, конечно же, не в прямом смысле, а в гипотетическом. Вот что такое власть – старое как мир чувство доминирования одной обезьяны над другой.

– Как-то просто получается, слишком просто.

– Власть всегда простая. В ней есть только две переменных – субъект и объект, кто и кого, и все. Усложнение – удел массы. Это они с лупой могут выискивать гениальные смыслы, ходы, политические маневры, программы, проекты, перестройки и многоходовочки. Во власти ничего подобного нет, в ней только то, что делает тебя альфа-самцом, и то, что не делает. Остальное – декорации.

– Как идеи равенства для Французской революции?

– Да забудь ты про революции, про масонство и про сложные ритуалы, они нужны только чтобы изымать деньги у богатых и тупых, придумывая новые градусы посвящения и сложные схемы, чтобы брать мзду с тех, кто хочет эту власть получить. Во всей истории политики было только два по-настоящему важных события. Первое – когда один самец дал по роже всем остальным самцам – так родилась открытая борьба за власть. Второе – когда слабые самцы что-то поняли и подкрались сзади. Так появилась политика непубличная, тайная, подковерная, так появился сговор или заговор, если угодно.